ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО Б. ПАСТЕРНАКА

Борис Леонидович Пастернак родился 29января(10февраля)1890 года, в Москве, в районе старых Тверских–Ямских в небольшом доме, построенном после московского пожара в 1817 году. Сохранилось свидетельство: в метрической книге за 1890 год в статье под номером 7 значится: ” У действительного студента Леонида Осиповича Пастернака и его жены Розы Исидоровны Кауфман, января 30–го в 12 часов ночи родился здесь, по Оружейному переулку, дом Веденеева, сын, которому дали имя–Борис”.
Пастернак с младенчества оказался на перекрёстке больших трудов русской и мировой культуры, часть которых, и немаловажная, совершалась у него на глазах. Его отец был крупным художником–академиком, вечным тружеником, мать–выдающейся–пианисткой. В доме запросто бывали Толстой, Скрябин, Серов, Ге. Из окна кухни можно было наблюдать за работой скульптора Паоло Трубецкого. Квартира примыкала к мастерским, где замечательные педагоги обучали молодых художников, многие из которых составили потом славу русского искусства. Таким образом, Пастернак с детства был включён в атмосферу серьёзного творческого труда.
Когда Борису Пастернаку исполнилось четыре года, он вместе со всей семьёй переехал в казённую квартиру. Там были училища живописи, ваяния и зодчества. 
Пастернак о роли музыки в своей жизни, и в особенности Скрябина, с которым семья дружила в его отроческие годы, писал: ”Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней Скрябина. Музыкально лепетать, я стал незадолго до первого с ним знакомства. К его возвращению из–за границы я был учеником композитора Гриэра. Мне оставалось ещё только пройти оркестровку. Говорили всякое, впрочем, важно лишь то, что, если бы говорили и противное, всё равно, жизни вне музыки я себе не представлял”.
Раскат импровизаций нёс
Ночь, пламя, гром пожарных бочек,
Бульвар под ливне, стук колёс,
Жизнь улиц, участь одиночек.
Так ночью, при свечах, взамен
Былой наивности, нехитрой,
Свой сон записывал Шопен
На чёрной выпилке пюпитра.
Или, опередивши мир 
На поколения четыре,
По крышам городских квартир
Грозой гремел полёт Валькирий.
Или консерваторский зал
При адском грохоте и треске
До слёз Чайковский потрясал
Судьбой Паола и Франчески.
                       (из стих. “Музыка”).
Дома у Пастернаков устраивались небольшие домашние концерты, участие в которых принимали и Скрябин и Рахманинов. Пастернак называл началом своего сознательного детства ночное пробуждение от звуков фортепианного трио Чайковского, которое играли для Л. Н. Толстого и его семьи. Это было 23 ноября 1894 года.
В одиннадцать лет Пастернак поступил в Пятую Московскую гимназию, годы учения в которой совпали с упорными занятиями музыкой приведшими к мечте о композиторской деятельности. Другим толчком его внутреннего роста послужили звуки сочиняемой ”Поэмы экстаза”. Он услышал их в лесу и, как оказалось, недалеко от той дачи, в которой жили Скрябины. Было это так. В 1903 году семейство Пастернаков снимало дачу в Оболенском под Москвой. Там они познакомились с соседями Скрябиными. Лето, проведённое в Оболенском, было чревато двумя событиями, сказавшимися на всей последующей жизни: встречей с музыкой Скрябина, в результате которой он стал мечтать о композиторской деятельности, а с другой стороны–несчастным случаем, сделавшим его хромым.
Уже с 13 лет он начал сочинять музыку. По выражению самого Пастернака ”музыкально лепетать” он начал раньше, чем “лепетать литературно”. И это его музыкальная одержимость не могла сказаться на его отношении к слову. Музыкальные сочинения Пастернака заслужили одобрение его кумира Скрябина. Ему предсказывалось композиторское будущее. Но Пастернака удручало отсутствие у него абсолютного слуха, этой редкой способности указывать высоту любой произвольно взятой ноты. Он оставил музыку оправданно для себя, неожиданно и огорчительно для окружающих. В его жизнь решительно входила поэзия.
Летом 1903 года с 13–им Пастернаком произошёл несчастный случай. Вот как описал его сам Пастернак: ”В ту осень возвращение наше в город было задержано несчастным случаем со мной. Отец задумал картину ” В ночное”. На ней изображались девушки из села Бочарова, на закате верхом во весь опор гнавшие табун в болотистые луга под нашим холмом. Увязавшись однажды за ними я на прыжке через широкий ручей свалился с разомчавшейся лошади и сломал себе ногу, сросшуюся с укорочением”. Постоянным усилием воли Пастернак умел скрывать свою хромоту.
В результате он разом выбыл из двух предстоящих мировых войн и одной гражданской. Если учесть, что эти войны наряду с тремя революциями стали для пастернаковского поколения средоточением истории, то ясно, что сама судьба изначально поставила поэта в позицию созерцателя, гостя на жизненном пиру, и предопределила глубинное своеобразие его исторического и художественного мышления. Не случайно он подчёркивал, что именно с этого “падения” начался его путь в творчество. Хромота
стала знаком отмеченности, избранничества. 
Когда ему исполнилось четырнадцать лет, он страстно увлекался музыкой, находился под сильным воздействием Скрябина. Уже тогда была и на всю жизнь осталась жалость к женщине, как к существу  поруганному, оскорбленному. Был крайне застенчив, излишне целомудрен и в  отношениях между полами боялся всего, что называл пошлостью. Это, вероятно, была обратная сторона просыпающейся мужественности. Это признак здорового естественного развития, и через это обычно проходят нормальные неиспорченные дети. Мог влюбляться в товарищей и страшно ревновал, когда такой товарищ оказывал кому-нибудь предпочтение, ну, например, становился в паре с ним. Уже тогда знал Рильке, увлекался Белым, Пшибышевским, вкусы в искусстве были самыми левыми, отрицал всю классику, чем очень огорчал отца. Спортом никогда не занимался. Любил ходить. До болезни возился на  огороде, копал. Ходил на охоту.                                            
Стихи Пастернак начал писать летом 1909 года, но первое время он не придавал им серьезного значения и свои занятия поэзией не выказывал. Впоследствии Пастернак писал про свои первые стихи: ”В то время и много спустя я смотрел на свои, стихотворные опыты как на несчастную слабость и ничего хорошего от них не ждал’’.
В  1908 году Пастернак заканчивает, классическую гимназию и поступает учиться на философское отделение историко-филологического факультета Московского университета. Заканчивает его в 1913 году. Кроме этого, ещё учась в гимназии, он за шесть  лет прошёл предметы композиторского факультета консерватории и готовился сдавать экстерном.                                     
В  сущности, в Пастернаке  оказался не только потенциальный музыкант и потенциальный философ, но и профессиональный живописец. Начиная с детских воспоминаний и до последних дней, он всегда видел мир в своей поэзии, лирической и традиционной прозе, в красках и линиях. Пастернак как бы не разлучался с мольбертом и палитрой, и мысленно смешивать краски для него было наибольшим удовольствием.
К 1912 году мать скопила денег и предложила ему поехать за границу. Пастернак выбрал Марбург, где в те годы процветала знаменитая философская школа, во главе которой стоял Герман 
Пастернак поехал на летний семинар. Его занятия протекали успешно, и внешним признаком этого явилось приглашение прийти к знаменитому философу домой – пообедать  в кругу семьи и ближайших учеников. Но вдруг всё переменилось. Пастернак на обед не пошёл и внезапно уехал повстречаться со своей двоюродной сестрой, занимавшейся античной литературой. Тем самым он отказался от философской карьеры. На оставшиеся деньги он на две недели уехал в Италию. Внутренним основанием к этому изменению его планов, очевидно, послужило то, что он был совершенно чужд философской систематичности. И эта его чуждость подготовила его внешне внезапный разрыв. Его тянуло к пластическому восприятию действительности. О поэзии ещё было рано думать, но она уже влияла на его судьбу, невидимо притягивая и выделяя. Он не стремился к изучению мира, он – созерцал. И тем не менее занятия философией не прошли для него даром, как и занятия музыкой. В его поэзии и прозе можно встретить постоянные попытки осмыслить эстетическое познание мира, своего рода эстетическую гносеологию, теорию поэтического познания мира. 
Среди знакомых семьи особую роль сыграл поэт Р. М. Рильке. Увлечение его творчеством формировало поэзию Пастернака. Огромное значение в его жизни имел Маяковский, неизменно ценивший Пастернака, несмотря на различные расхождения и даже небольшие ссоры, Маяковский и Пастернак, конечно, любили друг друга и они во всяком случае признавали каждый другого большим талантом. Но единомыслия между ними не было. Никогда! И не потому, что один из них был – эстетически и политически – “левее” другого. Их недовольство друг другом имело причину более глубокого свойства. Каждый из них собственно, хотел, чтобы большой талант собрата  безропотно восполнил его поэтическую неповторимость. С 1912 года Пастернак начинает заниматься литературной деятельностью. 
Борис Пастернак был интересным человеком во всех отношениях. Интересен он был и внешне и при разговоре.
   Речь его была неслыханно содержательна, и потому мысль его нередко кружила запутанными витиеватыми ходами с неожиданными ответвлениями. Тогда казалось, что он безнадежно забыл, с чего начал, увлёкшись случайными частностями или попутными находками. Но нет, все ненужные, казалось, объяснения, перескакивания, отступления вдруг обретали своё назначение, и в пространном ветвистом дереве рассуждения обнаруживалась внутренняя стройность, превращавшая плоскую схему ожидавшейся логики в живой объемный организм,  существующий по своим не писанным законам.
Этот текучий поток речи нёс с собой и крупицы тут же рождавшихся афоризмов. То, что для кого-то могло стать темой ученого исследования, щедро разбрасывалось на ходу, как искры от раскаленного железа, которое кует кузнец на наковальне. “Нельзя быть в искусстве жар-птицей, а в быту мокрой курицей “. Или: “Лучше быть талантливой буханкой черного хлеба, чем не талантливым переводчиком”.
Слово – его профессиональное орудие, и даже в случайных репликах оно сверкает и искрится. Но бывает, это дается ему трудно, он долго мычит, экает, гудит, ища то единственное, что ему нужно. Тогда кажется, что слышно, как со скрипом проворачивается в его голове туго идущий механизм оригинальной мысли, сопротивляющийся беззаконной, бездушной легкости штампа. Но чаще его старомосковские богатые модуляции насыщены свободными, барскими интонациями. Говорит он громко, непринужденно, он хозяин своей речи, она послушно повинуется ему и всячески ему подражает. Как будто она поставила себе цель походить на своего хозяина, добиться единства с ним, и это ей прекрасно удалось. Они друг с другом слились, стали неотличимо похожи и, по существу, составляют одно целое. А ведь это редко в жизни случается. Мало кто из людей обладает такой цельностью натуры, чтобы между человеком и его речью пропадала дистанция, наполненная толпами многообразных околичностей.
В процессе творческой работы меняется не только материал, над  которым трудится художник, но в значительной мере и он сам. Как же  проявлял себя Пастернак в человеческом общении? На всём его облике и на манере общения сказывались и мировоззренческие начала. Толстовское влияние проявлялось в простоте и непритязательности его одежды и обстановки дома, особенно в аскетически пустой его комнате, солдатской железной койке, накрытой старым линялым одеялом. Налет толстовского опрощения лежал и на скромной, простой и демократичной манере обхождения. Но ещё определённей проявлялись в отношении к собеседнику его духовные установки. Человек сам себе выбирает мировоззрение и жизненную позицию в соответствии со своими изначальными психофизическими данными.
Прежде всего поражает его безоглядная открытость и детская доверчивость, однако без тени наивности. В основе её лежит некая “презумпция порядочности “. Чуть ли не любого незнакомца, если уж Пастернак шёл на контакт, он встречал с рыцарской старомодной учтивостью и доброжелательством. Если он к тому же обнаруживал в собеседнике интерес к себе и понимание, то щедро дарил его сердечностью, одобрением, восхищением. 
Второй поражавшей чертой Пастернака можно назвать его скромность. Она проявлялась в его способности восхищаться людьми, находить поводы для одобрения и похвал, порой обескураживающих своей чрезмерностью.
Всю жизнь, начиная с рождения и до последнего дня, рядом с Борисом Леонидовичем были женщины, которых он любил. Сначала - мать, потом–жёны.
На Волхонке, 14 появилась молодая хозяйка, первая жена поэта–художница, Евгения Владимировна Пастернак, урождённая Лурье. Первым стихотворением Пастернака о жене-художнице стало “Ирпень”. Здесь с любовью дан её портрет:
Художницы, робкой как сон, крутолобость,
С огромной улыбкой, улыбкой взахлёб,
Улыбкой широкой и круглой как глобус,
Художницы профиль, художницы лоб.
В этом эскизе портрета охвачена та милая, особенная привлекательность Евгении Владимировны, которая делала её схожей с итальянскими мадоннами Кватроченто. Она походила на прототип женских образов Боттичелли. Словесный портрет Евгении Владимировны дает литературовед и друг поэта Н. Н. Вильмонт в своих воспоминаниях: “Она была скорее  миловидна. Большой выпуклый лоб, легкий прищур и без того узких глаз, таинственная; таинственная, беспредметно манящая улыбка, которую при желании можно было назвать улыбкою Моны Лизы; кое-где проступившие, ещё бледно и малочисленно, веснушки, слабые руки, едва ли способные что-то делать. Мне нравилось, когда она молча лежала на тахте с открытой книгой и не глядя в неё, чему–то про себя улыбалась. Тут я неизменно вспоминал строфу Мюссе:
Она умерла. Но она не жила,
Только делала вид, что жила…
Из рук её выпала книга,
В которой она  ничего не прочла.
Но к сожалению она не всегда молчала.
Евгения Владимировна произвела на  Вильмонта не очень хорошее впечатление, и он сразу же подумал, что брак этот не будет прочен. И действительно, совместная жизнь Пастернака и Лурье продолжалась всего 7 лет, не смотря на доброту и терпение мужа. Дело в том, что Евгения Владимировна недооценивала значительность его как поэта, как личности исключительной, требующей к себе особого внимания, нуждающейся в заботе о близких. Она сама была талантливая портретистка и ей, очевидно, вовсе не хотелось пожертвовать естественным влечением к этому своему призванию, как это сделала когда-то в подобных  обстоятельствах мать Бориса, выдающаяся пианистка Розалия, став женой большого художника Леонида Осиповича Пастернака. Евгения Владимировна не поставила интересы своего мужа-поэта “во главу угла” их общей жизни.  Главное – не поставила внутренне, душевно. Осудить тут нельзя. Собственное призвание оказалось сильнее, чем любовь, чем осознание долга. Так эти две дороги и не слились воедино. Оба были людьми искусства, оба нуждались в заботе, в освобождении от житейских тягот. И оба страдали.
В конце 1929 года в жизнь Бориса Леонидовича вошла другая женщина – Зинаида Николаевна Нейгауз. Когда он познакомился с Зинаидой Николаевной,  она была женой Нейгауза. Она тогда была очень хороша собой,  и Борис Леонидович влюбился. Его влечение к ней было мучительным. Он ни о чём другом не мог думать, 
рвался к ней и боялся этих встреч, и презирал себя, и заставлял себя приходить на свидания за трусость. Эта страсть должна была сломить препятствия, иначе кончилось каким-нибудь несчастьем. Вспыхнувшее чувство между этими людьми летом 1930-го года привело к распаду двух семей.
Не волнуйся, не плачь, не труди
Сил иссякших и сердца не мучай.
Ты жива, ты во мне, ты в груди,
Как опора, как друг и как случай.
Верой в будущее  не  боюсь
Показаться тебе краснобаем.
Мы не жизнь, не душевный союз, -
Обоюдный обман обрубаем.
Вскоре Борис Леонидович и Зинаида Николаевна стали мужем и женой. И вот, наконец, они оказались вместе, у них не было даже крова над головой, негде было приткнуться. По случаю им представил свою квартиру на Ямском Поле Пильняк, а сам куда-то уехал. Большая любовь –всегда переворот, ломка всего, беспощадное обновление души и жизни. Но в то же время – уж такова диалектика большой любви – она не соглашается ставить себя вне нравственного закона: из уважения к своей чистоте. Купить свое счастье ценою несчастья другого, других для неё невыносимо. В этом трагедия конфликта между " вечным “ правом любви и относительным “земным” правом нравственного миропорядка; особенно если эти “другие” тебе не безразличны, а, напротив, другие, достойны уважения и верности.
     Жертвами этой само истребительной диалектики были Борис Леонидович Пастернак и Зинаида Николаевна Нейгауз, жена человека, перед талантом которого она преклонялась, игру которого чтила, мать его детей. Жертвой этой диалектики нравственного конфликта ощущал себя и Генрих Нейгауз, как человек, ставивший многое себе в вину, сознающий себя виноватым перед своей женой и перед другой женщиной, матерью его малолетней дочери. В том-то и беда, что некто из них не ощущал себя безвинным, но призванным великодушно собою жертвовать. Уж такие подобрались люди. 
      Пастернак в “Охранной грамоте” написал об этой женщине: ”Я знаю лицо, которое равно разит и режет и в горе, и в радости, и становится тем прекрасней, чем чаще застаешь его в положениях, в которых потухла бы другая красота. Взвивается ли эта женщина. Вверх, летит ли вниз головой, её пугающему обаянию ничего не делается, и ей нужно что бы то ни было на земле гораздо меньше, чем сама она нужна земле, потому что это сама женственность, грубым куском небьющейся гордости целиком вынутая из каменоломни творенья. И так как законы внешности всего сильнее определяют женский склад и характер, то жизнь и страсть такой женщины не зависят от освещения, и она не так боится огорчений...” Ничего лучшего, а главное, более возвышенно-точного нельзя было сказать о Зинаиде Николаевне.
     Об отношении Пастернака к этой женщине говорят письма, написанные им в 30-е годы:
     Письмо от 18 июня 1931 года:
     “Ты настолько оказываешься совершеннее того большого, что я думая о тебе, что мне становится печально и страшно. Я начинаю думать, что счастье, которое кружит и подымает меня, предельно для меня, но для тебя ещё не окончательно полно. Что я не охватываю тебя, что как ни смертельно хороша ты в моём обожаньи, в действительности ты еще лучше… “.
     Они разлучались редко и вынужденно. Так это произошло, например, во время войны. Когда Зинаида Николаевна с младшими детьми провела долгие месяцы в истопольской эвакуации. Зинаида Николаевна бережно хранила письма Бориса Леонидовича. В своих воспоминаниях она рассказывала как увозила их в эвакуацию: “В дорогу не разрешалось брать много вещей, но я захватила Лёнины валенки и шубу и завернула в неё Борины письма и рукописи 2-й части “Охранной грамоты”. Они были очень мне дороги, и я боялась, что во время войны они пропадут. Благодаря этому письма и рукописи уцелели.”
     У них были очень интересные отношения. В отношении к жене на людях Борис Леонидович вел себя не как взрослый человек, зрелый муж, а скорее как избалованный мальчик. Она часто одёргивала его капризы быстрой фразой, произнесённой скороговоркой и не всегда понятной,– Зинаида Николаевна слегка шепелявила. Она была в его жизни – кроме матери – единственной женщиной, глубоко и верно его любившей, и это сходство в любви к нему матери и Зины прочно удерживало его в доме, в кругу семьи, где главенствовала, конечно, Зинаида Николаевна. Здесь ему всё, несмотря на одёргивания позволялось и, конечно, всё прощалось. Но любовь Зинаиды Николаевны, как и материнская, была лишена, какой бы то ни было корысти.
     По натуре своей человек страстный, Зинаида Николаевна умела “ властвовать собою”. Эти черты её характера полностью проявлялись в игре – от карт до маджонга,– её как партнёра в играх высоко ценил Маяковский, сам прирожденный игрок. Одергивания мужа происходили в те моменты, когда, по мнению Зинаиды Николаевны, Борис Леонидович вёл себя излишне азартно, настаивая на своём за общим дружеским столом.
 После смерти Бориса Леонидовича Зинаида Николаевна осталась без средств к существованию. Пастернака не издавали, пенсию, не смотря на настойчивые хлопоты её семьи и друзей, ей получить не удавалось. Сама Зинаида Николаевна обращалась с письмами о помощи к Федину и Тихонову, но и это не имело результата.
Так уж случилось, что в жизни Пастернака была и третья женщина. Её имя – Ольга Всеволодовна Ивинская, 1912 года рождения, литературный переводчик. Она – Лара из романа “ Доктор Живаго”. Она – олицетворение жизнерадостности и самопожертвования. Она была посвящена в духовную жизнь и во все писательские дела поэта, но так и не стала его женой. В интервью английскому журналисту Пастернак сказал о Ивинской: “Она – мой большой друг. Она помогла мне при написании книги, в моей жизни… Она получила пять лет за дружбу со мной. В моей молодости не было одной, единственной Лары… Лара моей молодости – это общий опыт. Но Лара моей страсти вписана в моё сердце её кровью и её тюрьмой…
     Пастернак и Ивинская познакомились в 1946 году. Тогда ей было 34 года и она работала зав. Отделом начинающих авторов в “ Новом мире”. Тогда в 1946 году почти одновременно начался их роман и работа Пастернака над романом “Доктор Живаго”. Одна из главных тем романа – судьба, её перекрёстки, то, что должно случится. И так вышло, что этот роман в прозе начал определять и судьбу этих двух людей. Когда они встретились, в их жизни, позади было уже столько трагедий: самоубийство первого мужа Ивинской, смерть второго. Осиротевшие дети – Ира и Митя. А у Пастернака – семья, вторая жена, дети… их счастье было в вперемежку с мучительными объяснениями. Они не раз уходили друг от друга, чтобы больше не встретиться, но не встречаться не могли.
     В это время Борис Леонидович очень много переводит: Петефи, Гёте, Шекспир. В переводах Пастернака нашли политики политическую неблагонадёжность. 21 марта 1947 года в газете ”Культура и жизнь” вышла знаменитая статья Алексея Суркова” О поэзии Б. Пастернака”. 
“Поэт – говорилось там”– с нескрываемым восторгом отзывается о буржуазном временном правительстве… живёт в разладе с новой действительностью… с явным недоброжелательством и даже злобой отзывался о советской революции…прямая клевета на новую действительность”. 
     Пастернак и Ивинская, конечно испугались тогда: обвинений было достаточно, чтобы объявить Пастернака ”врагом народа” и уничтожить. 
     6 октября 1949 года Ивинскую вечером увезли на Лубянку. За что же посадили Ивинскую? Следователь по её делу А. С. Семёнов требовал написать содержание романа “Доктор Живаго “ и остался недоволен: ”Не то вы пишете, не то! Вам надо написать, что он является клеветой на советскую действительность. И не стройте из себя дурочку”. У Ивинской впереди лагерь в Потьма, у Пастернака – инфаркт… Пастернак напишет Ренате Швейцер: ”Её посадили из–за меня как самого близкого мне человека по мнению секретных органов, чтобы на мучительных допросах от неё добиться достаточных показаний для моего судебного преследования. Её геройству и выдержке  я обязан своей жизнью и тому, что меня в те годы не трогали…”
     До сих пор остаётся загадкой,  почему же не посадили самого Пастернака. Он часто говорил и делал вещи, просто не мыслимые для того времени. Например, в самый разгар травли Зощенко пастернак пришёл в редакцию журнала” Новый мир”.  Ему представили молодого переводчика – Шера.  Пастернак вскречал: ”Боже мой, этот молодой человек так похож на бедного Михаила Михайловича! Все просто оторопели. Зощенко –“отщепенец”, ”мерзавец “(как его тогда называли многие), а тут с такой лаской и нежностью. Когда судьба Бухарина была уже предрешена, Пастернак написал ему поддерживающее письмо,  в котором прямо сказал: ”Я не верю в вашу вину”. Пастернак мучился от того, что другие сидят, а он – на свободе. 
Почему же Сталин не трогал Пастернака? Александр Гладков писал: “…В 1955 году молодой прокурор Р., занимавшийся делом по реабилитации Мейерхольда был поражён, узнав, что Пастернак на свободе и не арестовывался по материалам “ дела “жавшего перед ним, а проходил соучастником некоей вымышленной диверсионной организации работников искусства, за создание которой погибли Мейерхольд и Бабель “. Тогда ходили слухи, будто Сталин в последний момент отменил арест Пастернака, сказав: “Не трогайте этого небожителя…”Если это так… Что ж, и тиран имеет право на минуты милосердия.
     В 1955 году была закончена последняя глава романа “Доктор Живаго”. Роман был отвезён в разные редакции, но никто не взялся его публиковать. В 1956 году романом заинтересовался итальянский издатель Фельтринелли и Борис Леонидович дал согласие на выход в свет романа в Италии. В ноябре 1957 году роман появился в Италии. Он был счастлив. 24 октября 1958 года стало известно о присвоении Пастернаку Нобелевской премии, а 25 октября печать открыла прямо-таки военные действия против Бориса Леонидовича. В “Литературке” и в других газетах обвиняли его в предательстве, называли Иудой, отщепенцем, сорняком, лягушкой в болоте и ещё бог знает как… Его уговаривали отказаться от Нобелевской премии.
     27 октября состоялось рассмотрение “ дела Пастернака” в Союзе писателей. Стенограммы этого заседания не сохранилось. Пастернак был на грани самоубийства. В какой-то из этих дней он приехал на дачу и сказал Ивинской: “Ты мне как-то говорила, что если принять 11 таблеток нембутала – это смертельно. У меня есть эти  таблетки…” Ольга Всеволодовна бросилась на помощь к Федину, но он не помог, сказав: “Борис Леонидович вырыл такую пропасть между собой и нами, которую перейти нельзя”. После этого Пастернак отправил телеграмму в Шведскую Академию: “ В связи с тем как было встречено присуждение мне Нобелевской премии в том обществе, к которому я принадлежу, я считаю необходимым отказаться от неё и прошу не принять это как обиду”.
     31октября состоялось собрание ММССП. Оно приняло решение обратиться к правительству, с просьбой лишить Пастернака советского гражданства и выслать его из страны. Вечером этого же дня по радио передали письмо Бориса Леонидовича Пастернака Хрущёву: ”Уважаемый Никита Сергеевич, я обращаюсь к Вам лично, ЦК КПСС и Советскому правительству. Из доклада т. Семичастного мне стало известно о том, что правительство “не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР”. Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне её. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе. Осознав это, я поставил в известность шведскую академию о своём добровольном отказе от Нобелевской премии. Выезд за пределы родины для меня равносильно смерти…”
     В тот же день в Доме кино состоялось общее собрание московских писателей с целью одобрить постановление об исключении Пастернака из Союза писателей и решить вопрос о лишении Пастернака советского гражданства. Подборка цитат из писательских выступлений дает представление о том, в какой обстановке проходили это собрание:
     “ Народ не знал Пастернака как писателя… он узнал его как предателя… Есть хорошая русская пословица: “Собачьего нрава не изменишь”. Мне кажется, что самое правильное – убраться Пастернаку из нашей страны поскорее”.
     “ Я книгу не читал тогда и сейчас не читал. Но я не сомневаюсь, что наше мнение о поведении Пастернака, вероятно будет единодушным…”
     “ Он – ярчайший образец космополита в нашей среде. Не надо нам такого гражданина!”
     Через несколько дней – снова звонок из ЦК. От Пастернака потребовали написать обращение к народу. Не было у них чувства меры… Борис Леонидович написал – сначала это было отнюдь не покаянное письмо. Потом над ним сильно потрудились, так что получилась ложь и признание вины! Да ещё подчёркнуто добровольное: ”никто ничего у меня не вынуждал, и это заявление я делаю со свободной душой, со светлой верой в общее и моё собственное будущее, с гордостью за время, в которое живу, и за людей, которые меня окружают…”
     Увидев это “своё” письмо, Пастернак лишь рукой махнул и подписал. Слабость? Да. Но куда больше просто бесконечная душевная усталость. Когда отчаяние достигло предела, Пастернак написал стихотворение.
                      Я пропал, как зверь в загоне.
                      Где-то люди, воля, свет,
                      А за мною шум погони,
                      Мне наружу ходу нет.
                                   Темный лес и берег пруда,
                                    Ели сваленной бревно.
                                    Пусть отрезан отовсюду.
                                    Будь что будет, всё равно.
                       Что же сделал я за пакость,
                       Я убийца  и злодей?
                       Я весь мир заставил плакать
                       Над красой земли моей.
                                      Но и так, почти у гроба
                                      Верю я, придет пора – 
                                      Силу подлости и злобы
                                      Одолеет дух добра.
                        Всё тесней кольцо облавы,
                        И другому я виной:
                        Нет руки со мною правой,
                        Друга сердца нет со мной.
                                        А с такой петлей у горла
                                        Я б хотел ещё пока,
                                        Чтобы слёзы мне утерла
                                        Правая моя рука.
                                                      ( “ Нобелевская премия “)                                        
    Этим стихотворением Пастернак в один миг зачеркнул свое унижение. Разом ответил за настильное покаяние, за то письмо, за всё… Снова стал самим собой. Две последние строфы стихотворения тоже связаны с образом Ивинской, тогда между ними произошёл временный разрыв, который они оба болезненно переживали. Эти события, конечно, не могли не отразиться на здоровье Пастернака. С 6 – го на 7-е мая случился инфаркт. Тогда в дом переселилась литфондовский врач Анна Наумова, и при больном установили круглосуточное дежурство сестёр. Зинаида Николаевна не жалела денег, и постоянно приезжали порознь с медицинскими консилиумами медицинские светила. Инфаркт протекал, как ему положено: наиболее опасны первые 9 дней, если они минут благополучно, можно надеяться на хороший исход. Первое время вести были неплохие. 9-й день миновал, и все жили надеждой, на счастливый исход болезни – организм у Бориса Леонидовича был превосходный. Но потом возникли тревожные, и непонятные явления – он стал харкать кровью. С каждым днём падал гемоглобин. Появилась кровь и в испражнениях. Врачи ломали голову. Сделали рентгенологическое исследование. Был обнаружен рак. Первоначальным очагом были лёгкие, затем произошла метастаза через кость, поражён желудок. Жить Борису Леонидовичу оставалось недолго. Перед смертью он сказал Зинаиде Николаевне, что рад, что умирает, не может больше выносить людскую подлость и уходит непримиримый с жизнью. Всё время Борис Леонидович был в сознании, переносил болезнь необычайно мужественно, и если стонал, то близкие знали, что он спит. В последние дни он отказался от пищи. 30 мая утром он сказал родным: “Ну что же, будем прощаться!?”  Вечером ему сделали второе переливание крови, но на этот раз горлом пошла кровь.
    В одиннадцатом часу он позвал сыновней. Он говорил им о том, как они должны жить, хотел, чтобы они больше сблизились, и просил не винить за то, что у него была вторая жизнь. Сыновья ушли, он очень устал от разговора, Лёня потом говорил: “Может быть, этот разговор стоил папе жизни”.
    Он ещё попросил сестру не забыть, утром пораньше открыть окно. Это были его последние слова. 30 мая 1960 года в 23:20 умер Пастернак Борис Леонидович.
    Судьба  Пастернака одна из самых удивительных в нашей литературе – с трагическим и героическим оттенком. Уцелеть при Сталине, отказавшись подписать ходатайство писателей о казни целой группы правых коммунистов, высидеть годы в одиночестве Перепелкина, вдруг получить Нобелевскую премию, стать из-за “Доктора Живаго” знаменитым на весь мир, так любить Родину, как он, и при громе рукоплесканий иноземных – от “своих” получать заушения  как раз в этом 1959-м, “баснословном” для него году.
    Пастернак был сильным человеком. Всё-таки такая травля дней не прибавляет. Что же, своего добились. Дни сократили. “Баснословный год”, год мировой славы, оказался и последним. Полицейские от литературы могут быть спокойны – Пастернака нет.
    Умер писатель, вместе с Пушкиным, Достоевским, Толстым составляющий славу русской литературы, и если даже мы не во всём можем с ним согласиться, то все мы, однако, обязаны ему благодарностью за то, что он дал пример нерпиклонной честности, не подкупной совести и героического отношения к своему долгу писателя.
    Только в 1987 году Союз писателей СССР признал неповинность Б. Л. Пастернака в надуманных приписанных ему нравственных грехах и отменил постыдное решение об исключении его из Союза Писателей СССР.

Творчество Пастернака.
Если правда, что художник творит затем, чтобы люди полюбили его самого, а на это намекает строка, ставящая перед поэтом задачу “привлечь к себе любовь пространства”, - то Пастернак не только в литературе, но и в жизни весь был таким творчеством.
Есть что-то общее между творчеством его отца – замечательного русского живописца Леонида Пастернака и его собственным. Художник Леонид Пастернак запечатлевал мгновение: он рисовал повсюду – в концертах, в гостях, дома, на улице, - делая мгновенные зарисовки. Его рисунки как бы останавливали время. Его знаменитые портреты живы до необычайности. И ведь, в сущности, его старший сын Борис Леонидович Пастернак, делал то же самое в поэзии – он создавал цепочку метафор, как бы останавливая и обозревая явление в его многообразии. Но многое передалось и от матери: её полная самоотдача, способность жить только искусством.
    В самом начале поэтического пути, в 1912 году, Пастернак нашёл для выражения своей поэзии очень ёмкие слова:     
                        И, как в неслыханную веру,
                        Я в эту ночь перехожу,
                        Где тополь обветшало – серый
                        Завесил лунную межу.
                        Где труд как явленная тайна,
                        Где шепчет яблони прибой,
                        Где сад висит постройкой свайной
                        И держит небо пред собой.
                                          ( “Как бронзовой золой жаровень” ).  
Чтобы включиться в поэтическую жизнь Москвы, Пастернак вошёл в группу поэтов, которую возглавлял Юлиан Анисимов. Группа эта называлась “Лирика”. И первыми напечатанными стихами оказались те, что вошли в сборник “Лирика”, изданный в 1913 году. Стихи эти не включались автором ни в одну из его книг и не перепечатывались при его жизни.
           Мне снилась осень в полусвете стёкол,
           Друзья и ты в их шутовской гурьбе,
           И, как с небес добывший крови сокол,
           Спускалось сердце на руку к тебе.
                      Но время шло, и старилось, и глохло,
                      И паволокой рамы серебря,
                      Заря из сада обдавала стёкла
                      Кровавыми слезами сентября.
            Но время шло и старилось. И рыхлый,
            Как лёд, трещал и таял кресел шёлк.
            Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,
            И сон, как отзвук колокола, смолк.
                       Я пробудился. Был, как осень, темен.
                       Рассвет, и ветер, удаляясь нёс,
                       Как за возом бегущий дождь соломин,
                       Гряду бегущих по небу берез.
                                                   (“Сон “)
     В 1914 году выходит его уже самостоятельный сборник, названный им “ Близнец в тучах “. Сборник не привлёк к себе особого внимания. Лишь Валерий Брюсов одобрительно о нём отозвался. Сам Пастернак говорил: “Я старался избегать романтического наигрыша, посторонней интересности. Мне не требовалось громыхать их с эстрады… Я не добивался отчетливой ритмики, плясовой и песенной, от действия которой почти без участия слов сами собой начинают двигаться ноги и руки. Моя постоянная забота обращена была на содержание. Моей постоянной мечтою было, чтобы само стихотворение нечто содержало, чтобы оно содержало “новую мысль или новую картину “.     
Стихи, написанные в те годы, частично были включены затем Пастернаком в цикл “Начальная пора” – цикл, которым обычно стали открываться его сборники стихотворений.   
Я рос. Меня, как Ганимера,
                       Несли ненастья, сны несли. 
                       Как крылья, отрастали беды 
                       И отделяли от земли.
                       Я рос. И повечерий тканых
                       Меня фата обволокла. 
                       Напутствуем вином в стаканах, 
                       Игрой печального стекла…
                                                     (“Я рос. Меня, как Ганимера…)
В 1917 году ещё до Октябрьской революции, вышла с цензурными изъятиями вторая книга стихов “Поверх барьеров “. Эти книги составили первый период творчества Пастернака, период поиска своего поэтического лица. 
    Ранний Пастернак стремился к “материальной выразительности “ в рамках “объективного тематизма”, и это прежде всего осуществлялось в структуре образа. Поэтический образ соответствует действительности, но соответствие это – особого свойства. Образ строится на ассоциативном сближении предметов, явлений, состояний. Он конкретен в локальных пределах темы и одновременно передаёт внутреннюю целостность, нерасчленимость жизни. Завершается ранний период стихотворением ”Марбург”.
…одних это всё ослепляло. Другим–
Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.
Копались цыплята в кустах георгин, 
Сверчки и стрекозы, как чашки, тикали. 
Плыла черепица, и полдень смотрел, 
Не смаргивая,  на ковш. А в Марбурге 
Кто, громко свища, мастерил самострел,
Кто молча готовился к Троицкой ярмарке… 
Можно сказать, не принижая ряда других, может быть, даже более совершенных по тому времени стихотворений, что именно в “ Марбурге” Пастернак увидел жизнь” по – новому и как бы впервые”, то есть достиг зрелой оригинальности поэтической мысли.
    В 1922 году вышел сборник стихов “Сестра моя – жизнь”. А написан он главным образом в 1917–м, в начале, революционной поры. “Лето 1917 года” – таков его подзаголовок. Эта книга принесла Пастернаку широкую известность и выдвинула его в число знаменитых русских поэтов послереволюционной поры. Самим Пастернаком воспринимались как утверждение своей собственной творческой поэзии. Он так писал об этом сборнике своих стихотворений: ”…мне было совершенно безразлично, как называется сила, давшая книгу, потому что она была безмерно больше меня и поэтических концепций, которые меня окружали”.
    Летом 1917 года Пастернак, “ по личному поводу, ездил и воочию наблюдал бурлящую Россию. Позже, в 1956 году, в рукописи под названием “Сестра моя – жизнь”, предназначавшейся  для очерка ”Люди и положения “ , он вспоминал:” Прошло сорок лет. Из такой дали и давности уже не доносятся голоса из толп, днём и ночью совещавшихся на летних площадках под открытым небом, как на дневном вече. Но я и на таком расстоянии продолжаю видеть эти собрания, как беззвучные зрелища или как замёршие живые картины.
    Множества встрепенувшихся и насторожившихся душ останавливали друг друга, стекались, толпились, думали вслух. Люди из народа отводили душу и беседовали о самом важном, о том, как и для чего жить и какими способами устроить единственное мыслимое и достойное существование.
    Заразительная всеобщность их подъёма стирала границу между человеком и природой. В это знаменитое лето 1917 года, в промежутке между двумя революционными сроками, вместе с людьми митинговали и ораторствовали дороги, деревья и звёзды. Воздух из конца в конец был охвачен горячим тысячеверстным вдохновением и казался личностью с именем, казался ясновидящим и одушевлённым “.  
Поэзия была для него внутренней, душевной потребностью. Но нужны были деньги. Зарабатывать переводами он стал уже в 1918 – 1921 годах. В этот период им было переведено пять стихотворных драм Клейста и Бена Джонсона, интеркомедии Ганса Сакса, лирика Гёте, Ш. ван Лербарга и немецких прессионистов.
    Уже в 20–е годы Пастернак ощущает тяготение к эпическим формам – точнее, к эпическим формам с лирическим, очень субъективным содержанием. История и собственная жизнь в прошлом становится для него главными темами его больших произведений. 
В 1925 году Пастернак стал писать стихотворных роман – поэму ”Спекторский”, в значительной мере автобиографический. Создаётся стихотворный цикл ”Высокая болезнь”, поэмы “Девятьсот пятых год” и ”Лейтенант Шмидт”. В 1937 роковом году издательство “Советский писатель” выпустило революционные поэмы Пастернака ”Лейтенант Шмидт” и “1905“. Обращает на себя внимание оформление книжки: форменная, красная звезда на серой, словно шинель сотрудника НКВД на обложке. Очевидно, эта книжка должна была служить “ охранной грамотой поэта, чем – то вроде документа, удостоверяющего его ”революционную сознательность”, гражданскую лояльность“. В 1928 году возникает замысел его прозаической книги ”Охранная грамота”, законченная им только два года спустя. По определению самого Пастернака – это автобиографические отрывки о том, как складывались мои представления об искусстве и в чём они коренятся”.
    В 1931 году пастернак отправляется на Кавказ и пишет стихи, вошедшие в цикл ”Волны”, в которых нашли отражения его впечатления от Кавказа и Грузии.
Здесь будет всё: пережитое 
И то, чем я ещё живу,
Мои стремленья и устои,
И виденное наяву.
Передо мною волны моря.
Их много. Им немыслим счёт
Их тьма. Они шумят в миноре.
Прибой, как вафли, их печёт. 
                                (“Волны”).
Перерождение Пастернака связано с впечатлениями от поездки на Урал летом 1932 года. Много позднее Пастернак вспоминал: ”В начале тридцатых годов было такое движение среди писателей – стали ездить по колхозам, собирать материалы для книг о новой деревне. Я хотел быть со всеми и тоже отправился в такую поездку с мыслью написать книгу. То, что я там увидел, нельзя выразить никакими словами. Это было такое нечеловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие, что оно… не укладывалось в границы сознания. Я заболел, целый год не мог спать”.
    Когда поэт вновь обрёл дар творческой речи, его стиль изменился неузнаваемо. Изменилось мировидение, ощущение жизни. Преобразился он сам.
Новая книга называлась ”На ранних поездах”– по стихотворению, написанному в январе 1941 года. Вот как и вот о чём писал теперь Пастернак:
В горячей духоте вагона 
Я отдавался целиком
Порыву слабости врождённой
И всасанному с молоком
Сквозь прошлого перепитии
И годы войн и нищеты
Я молча узнавал России
Неповторимые черты.
Превозмогая обожанье,
Я наблюдал, боготворя, 
Здесь были бабы, слобожане, 
Учащиеся слесаря.
Поразительные стихи! Начисто свободные от всего ”хаотического и нагромождённого”, что шло от эстетики модернизма. И не только неслыханной простотой отмечены эти строки. Они проникнуты живым теплом, любовью к утренним попутчикам поэта. Куда девалась отстранённость ранних поэм!
Но не просто горячим чувством к ”слесарям” вдохновлены стихи. Поэту, ещё совсем недавно заворожено вглядывавшемуся в ”траву под ногами” в поисках поэзии, открыли ”России неповторимые черты”. И он увидел то, что под силу прозреть лишь ”вещим зеницам”. Лица людей как бы высвечены отблеском будущих сражений. Очищены от повседневной шелухи. Вписаны в историю. 
    Рубежом сороковых годов разделяет два периода творческого пути Пастернака. Позднему Пастернаку присуща классическая простота и ясность. Его стихи одухотворены присутствием открывшегося поэту ”огромного образа России”.
В 1943 году Пастернак совершил в бригаде писателей поездку на фронт, в армию, освободившую Орёл. Результатом поездки явились очерки ”Освобождённый город” и “Поездка в армию”, а так же стихи, рисующие эпизоды битвы, – “Смерть сапёра”, ”Преследование”, ”Разведчики”.

В неистовстве как бы молитвенном 
От трупа бедного ребёнка
Летели мы по рвам и рытвинам
За душегубами вдогонку.
Тянулись тучи с промежутками,
И сами, грозные, как туча,
Мы с чёртовой и прибаутками
Давили гнёзда их гадючьи.
                (“Преследование”). 
    Поэзия Пастернака периода войны – незавершённая, несущая вопросы и не выявленные до конца возможности.
    Большое внимание Пастернак уделял любовной лирике. По словам Евтушенко послу Пушкина, пожалуй, никто так не чувствовал женщину, как Пастернак:
И так как с малых детских лет
Я ранен женской долей.
И след поэта только след
Её путей – не боле…
И оттого двоиться вся эта ночь в снегу,
И провести границы меж нас я не могу…
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я – поле твоего сраженья.     
     Коль есть такие прекрасные стихи, есть и женщины, которым эти стихи посвящены. И они были.
                  Любовь иных – тяжелый крест,
                  А ты прекрасна без извилин,
                  И прелести твоей секрет
                  Разгадке жизни равносилен.
                              Весною слышен шорох снов
                              И шелест новостей и истин.
                              Ты из семьи таких основ.
                              Твой смысл, как воздух, бескорыстен.
                  Легко проснуться и прозреть,
                  Словесный сор из сердца выпрясть
                  И жить, не засоряясь впредь.      		Всё это – не большая хитрость.
				(“Любить иных – тяжёлый крест”).
Так писал Борис Пастернак о своей жене – Зинаиде Николаевне. С большой любовью, нежностью, восхищением.
Свои лирические стихи Пастернак писал и о своём большом друге О. В. Ивинской. Она была очень дорога и близка ему. Он боялся её потерять.
… Ты также сбрасываешь платье,
     Как роща сбрасывает листья,
     Когда ты падаешь в объятье
     В халате с шёлковою кистью.
     Ты – благо гибельного шага,
     Когда житьё тошней недуга,
     А корень красоты – отвага,
     И это тянет нас друг к другу.
                                (“Осень”).
    Шёл 1946 год. Знаменитый роман “Доктор Живаго”, который расценивался его автором почти как итоговый, начинался за долго до того, как он обрёл свою романную форму. Форму опережали идеи.
    Кончилась война и появились новые надежды. Пастернаку захотелось сделать что – то большое, значительное – тогда и возникла мысль о романе. Он начал его очерк о старом поместье. Там явно представилась большая усадьба, которую разные поколения перепланировали по своим вкусам, а земля хранит еле видимые следы цветников, дорожек.
        “Доктор Живаго” вовсе не роман, а род автобиографии самого Пастернака – автобиографии, в которой удивительным образом нет внешних фактов, совпадающих с реальной жизнью автора. И тем не менее Пастернак как бы пишет за другого о самом себе. Это духовная автобиография Пастернака, сбивающая неопытного читателя с толку своим тяготением к лирической поэзии.
    Главный герой – Юрий Живаго врач, мыслящий, с поисками, творчеством, умирает в 1929 году. После него остаются записки и среди других бумаг, написанные в молодые годы, отдельные стихи…, которые во всей совокупности составляют последнюю, заключительную главу романа.
Прощай, рамах крыла расправленный,
Полёта вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство.
Этими строками заканчивается стихотворение “Август”, написанное Пастернаком в 1953 году и вошедшее в текст “Доктора Живаго”. Строки – прощание с романом, работа над которым завершена. Она продолжалась долго, семь лет.
В действительности ”Доктор Живаго” – выдающееся произведение, ни ”правое”, ни “левое”, а просто роман из революционной эпохи, написанный поэтом – прямодушным, чистым и правдивым, полным христианского гуманизма, с возвышенным представлением о человеке – не таким лубочным, конечно, как у Горького: ”Человек – это звучит гордо.” – безвкусицы в Пастернаке нет, как нет позы и дешёвой ходульности. Роман, очень верно изображающий эпоху революции, но не пропагандный. И никогда настоящее искусство не было пропагандной листовкой.  
                                   Значение творчества Пастернака.
Творчество Пастернака имеет огромное значение. Его поэзия учит слушать и слышать стих, учит  полной самоотдаче не только поэта, но и его читатель. Стихи Пастернака завораживают и заколдовывают, мы не замечаем в них прозаизмов и приземлённости. Метафора в его стихах поэтически непредсказуема, ибо не связана традиционностью и представлениями о “поэтичности” тех или иных понятий, тем и эмоций. Она как бы отделяется, создаёт свой мир, летит в свободном полёте. В его поэзии играют молнии, – молнии неожиданные, озаряющие, но и нестрашные, ибо они именно ”играют” и дразнят воображение.
    В его поэзии метафора и то, к чему обращена метафора, меняются местами. Для Б. Л. Пастернака искусство реальнее самого бытия, а бытие само реально, поскольку оно вторгается в искусство. Вот почему поэзия Пастернака как бы освобождена от уз материальной личности самого поэта, не от быта, но от фактов его биографии, о которых он не заботится, как не заботиться и создании своего ”образа поэта”. Хорошо известны слова Б. Л. Пастернака – “Быть знаменитым некрасиво”. Это означало, что поэзия, творчество поэта были у него отделены от поэта – человека. Известными и “знаменитыми” должны быть только стихи. Так же точно и рукописи стихов отделены от самих стихов. Над рукописями не надо трястись, хранить их. Пастернак существует в поэзии, и только в поэзии :в поэзии стихотворной или в поэзии прозаической.
    Если проводить сравнение между поэтом и поэзией с метафорой, с её двумя членами – употребляемым и самим уподоблением, то поэзия Пастернака – это второй член метафоры: тот второй мир, который снова и снова возвращает его к настоящей действительности, по-новому понятой и возросшей для него в своём значении.
Пастернак внёс незаменимый вклад в русскую поэзию советской эпохи и мировую поэзию ХХ века. Высокое мастерство и неповторимая тональность стихов выдвинули Пастернака на одно из первых мест в мощном поэтическом движении 1910 – 1920–х годов на стыке исторических эпох, и обеспечили ему очевидную репутацию в поэзии последующих десятилетий. Однако эти две стороны – мастерство и тональность, поэтики и пафос – далеко не всеми и не всегда воспринимались в единстве. Для многих современников они располагались, вступали в противоречие, да и внутри каждой из них виделся свой запутанный узел. Главной причиной тому была сложность поэтического строя Пастернака, “непонятность” его стихов: форма их многим, в частности Горькому, казалась не в меру субъективной, самодовлеющей, в ущерб содержанию или в отрыв от него. Поэзия Пастернака долгое время была предметом споров и разноречивых, зачастую резко осудительных оценок. Облик Пастернака предстаёт в своей внутренней органической целостности. Но и сегодня Пастернак не разгадан до конца.
	Пастернак в своей поэзии утверждает жизнь, как высшую духовную ценность. Марина Цветаева в статье “Световой ливень” подводит итог своим размышлениям о пафосе Пастернака: “И никто не захочет стреляться, и никто не захочет расстреливать…” В наше время, когда так обострилось чувство единой судьбы человечества, поэзия Пастернака особенно и по-новому раскрывает свой действенный смысл.
	Пастернак – явление чрезвычайное. Попытки обузить и обкорнать его несут лишь потерю для нашей культуры. Превратить его в эталон, в пример для подражания нет нужды: Пастернак неповторим. Настала пора для углубленного постижения этой замечательной поэзии.

Список использованной литературы
1.	Альфонов В. Поэзия Бориса Пастернака. Л., 1990.–368с.
2.	Айги Г. Венок Бориса Пастернака: Писатель о писателе // Дружба народов.–1993.–№12.–с.186 – 197.
3.	Архангельский А.Н. У парадного подъезда. М., 1991. – 336с.
4.	Бабаевский В. Пастернак и  Сталин. // Звезда, –1992. – №9, – с. 192 – 200
5.	Вильмонт Н.Н. О Борисе Пастернаке : Воспоминания и мысли. М., 1989. – 224с.
6.	Берлин И. Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах. // Звезда. – 1990. – №2. – с.129 – 157
7.	Зайцев Б. Этюды о Пастернаке // Октябрь. – 1990. – №1. –с.192 –198.
8.	Казинцев А. Путь: К 100 – летию со дня рождения Б. Пастернака. // Москва. – 1990. – №2 . – c.182 – 192
9.	Ливанов В. Невыдуманный Борис Пастернак: Воспоминания и впечатления // Москва. – 1993. – №10. – с. 164 – 180
10.	Ливанов В. Невыдуманный Борис Пастернак // Москва. – 1993. – №11. – с.170 – 192
11.	Масленикова З. А. Портрет Бориса Пастернака. М., 1990. – 228с. , 8 кг. ил.
12.	Пастернак Е. В. Лето 1917 года. // Звезда. – 1990. – №2. – с.158 – 165
13.	Пикач А. Фрагменты Бориса Пастернака. // Звезда. – 1990. – №2. – с. 166 – 182
14.	Пас Октавио О Пастернаке. // Иностранная литература. – 1990. – №1. – с. 193 – 196
15.	Пастернак Б.Л. Собрание сочинений в 5-ти томах , т.1, М., 1989. – 751с.
16.	Пастернак Б.Л. Избранное. В 2-х томах, т.1. М., 1985, – 623с.
17.	С разных точек зрения: “Доктор Живаго” Б. Пастернака, М., 1990. – 288с