Грядущий миропорядок
 
Содержание 
Введение 
О моделях политической культуры 
Либерально-демократическая модель политической культуры 
Тоталитарно-авторитарная модель политической культуры 
Религиозный аспект политической культуры 
Интегрированная модель политической культуры будущего - грядущий миропорядок (прогноз) 
Заключение 
 
Введение в тему. 
В настоящее время в развитых странах, со стабильной экономикой и устойчивой политической системой, как, впрочем и развивающихся странах, обнаружился повышенный интерес к планированию развития основных сфер деятельности как отдельных стран, так и их групп (разные комбинации федеративного и конфедеративного устройства) . Это вызвано все более углубляющимися внешними интеграционными процессами, и связано с объединением экономической, единой политической, а также военной сфер активности. 
Эти процессы, объективно существующие в настоящем времени (Европейское Сообщество как показатель единого пространственно-экономического объединения; НАТО - политико-военный союз, созданный для совместного обеспечения безопасности ряда стран, входящих в этот союз) , заставляют задуматься о будущем: грядет ли объединение стран с разными политическими культурами и системами в одно макрогосударство с единой политической системой и интегрированными органами управления или же мировое сообщество ограничится территориальной целостностью с дифференцированными политическими пространствами? А может быть процессы распада отдельных супердержав (Советский Союз, Канада) центробежной силой вызовут ответную реакцию распада других стран с аналогичной формой государственного устройства? На эти вопросы с абсолютной точностью невозможно ответить, ибо налицо дефицит информации, но все же возможна попытка прогноза с той или иной степенью вероятности. Актуальность будущего “миропорядка” вытекает из осознания того, что общество делает свое будущее само в настоящем, используя опыт прошлого, т. о. возможность грядущей катастрофы (как это было в Германии в 30-х гг., когда на выборах в парламент большинство получила Национал-социалистская партия Германии, лидером и идейным вдохновителем которой был Адольф Гитлер) значительно снижается, когда общество исправляет свои ошибки в настоящем и не оставляет шанса на их возрождение в будущем. 
Понятие “Грядущий миропорядок” многогранно и емко: наряду, с казалось бы, очевидным вопросом “каково будущее политическое устройство мира?” , возникают, по мере осознания темы, второстепенные - имеет ли территориальный аспект место или нет? Как увязывается монархическая форма правления с республиканской, которая становится все более популярней у развивающихся и вновь возникающих стран? Каково влияние политической культуры на развитие той или иной страны в будущем? Из всех вышеприведенных вопросов, важнейшим, на мой взгляд, является вопрос о политической культуре и ее влиянии на развитие каждой отдельной страны, поэтому представляется необходимым более детальное рассмотренное этого вопроса для того, чтобы выяснить, каков же “миропорядок” в настоящем с тем, чтобы сказать, каким он будет в будущем. 
В настоящее время среди многообразия политических культур и течений, определяющих (будучи доминантой в конкретной стране) развитие и функционирование важнейших государственных институтов, выделяются две основные, базисные политические культуры: преобладающая либерально-демократическая и, уступающая ей в своей популярности тоталитарно-авторитарная. 
О моделях политической культуры. 
Простая констатация факта существования того или иного комплекса элементов, которые можно было бы объединить в категорию политической культуры, сама по себе не снимает вопрос о том, как эти элементы реализуются в конкретном политическом процессе, поведении различных групп и слоев населения. Дело в том, что одни и те же политические установки, целостно-нормативные ориентации и идейно-политические принципы у разных людей и социальных групп в конкретном политическом поведении проявляются по разному. Это особенно важно учесть при оценке и характеристике политической культуры разных стран и народов. Необходимо исходить из факта существования многих региональных и национальных вариаций политической культуры. Скажем, нельзя говорить о единой для Европы и Ближнего Востока, Западного полушария и Дальневосточного региона и т.д. модели политической культуры. 
Но все же каждой общественно-политической системе соответствует особая, собственная базисная модель (или модели) политической культуры, которая в каждой конкретной стране проявляется в национально-специфических формах. Как правило, важнейшие элементы каждой базовой модели характеризуются универсальностью и определяются общемировоззренческими установками и ориентациями людей независимо от их национально-государственной принадлежности. В этом качестве в обобщенной, абстрагированной форме они составляют системообразующие компоненты политической культуры и разделяются большинством населения соответствующих стран. 
Вместе с тем эти компоненты в каждой отдельной стране, как говорилось выше, проявляются в специфически национальных формах. Это естественно, поскольку в формировании национального самосознания, самой национальной идентичности участвуют как универсалистские, так и сугубо национально-культурные элементы. Как отмечал известный американский политолог С. Коэн, “ни одна политическая система ни в одной стране не будет стабильной, если она не рождена в самой этой стране, на ее почве как результат развития собственной политической культуры” . Так, общественно-исторические, национально-культурные, географические, религиозные и иные особенности формирования и эволюции каждой нации и национального самосознания, естественно, наложили свой глубокий отпечаток на содержание и форму ее политической культуры. 
Это, в свою очередь, предполагает необходимость выделения соответствующих моделей политической культуры. Симптоматично, что уже первые авторы, обратившиеся к данной проблематике, предложили собственную типологизацию политических культур. Учитывая как позитивные, так и не во всем приемлемые доводы и аргументы всех названных подходов, представляется возможным сформулировать собственные модели политической культуры: либерально-демократическую, авторитарную и тоталитарную. Между ними располагается целый спектр всевозможных национальных или иных вариантов и разновидностей политической культуры. 
Либерально-демократическая модель политической культуры. 
Основные факторы и этапы формирования и эволюции либерально-демократической модели политической культуры в целом совпадают с важнейшими вехами формирования и эволюции гражданского общества и правового государства. Более того, все эти три компонента в совокупности составляют буржуазно-либеральную общественно-политическую систему. Она связана с утверждением и легитимизацией в процессе капиталистического развития новой, по сравнению со средневековьем, системы миропонимания, где свободный индивид признается в качестве самостоятельной единицы социального действия. Важнейшие параметры этого миропонимания были проанализированы выше. Здесь отметим лишь то, что важнейшим компонентом сформировавшейся на его основе политической культуры стала идея плюрализма, которая составляет сущностную характеристику как гражданского общества, так и правового государства. Необходимо напомнить также о том, что свобода предполагает наличие как многих центров власти, уравновешивающих всевластие государства, так и, прежде всего, возможность экономического выбора, что, в свою очередь, маловероятно без альтернативных источников получения средств существования. Если в тоталитарных и авторитарных системах государство доминирует над обществом, то в буржуазно-демократической системе, наоборот, общество доминирует над государством и его институтами. Всесторонне развитое гражданское общество, в свою очередь, предполагает развитую политическую демократию, правовое и плюралистическое государство. 
Это выражается в том, что, несмотря на различия - порой существенные - по широкому спектру идей и концепций общественного и государственно-политического устройства, большинство политически активного населения стран Запада разделяет идеи конституционализма, индивидуализма, свободы вероисповедания, свободы слова и печати и т.д. Соблюдение и реализация этих принципов создавали предпосылки для признания каждой из противоборствующих сторон “законности” существования разнообразных конфликтующих друг с другом интересов, группировок, партий и т.д. 
Идея представительства тесно связана с другими не менее важными идеями партии и выборности как инструментов реализации разнообразных интересов. Эти идеи, в свою очередь, предполагают соблюдение и правительством, и оппозицией “правил игры” , суть которых состоит в общепринятом согласии на мирную передачу власти одной (побежденной) партии другой (победившей) партии в ходе избирательного процесса. Важно учесть, что именно через институт выборов, именно через избирательный процесс политическая культура в наибольшей степени воздействует на политическое поведение. Характерно не только и не столько возможно более полное участие масс в принятии политических решений, сколько открытая конкуренция с целью завоевания тех или иных правительственных постов и контроль над деятельностью тех, кто находится у власти. 
Акт участия в выборах уже сам по себе увеличивает веру граждан в законность и ответственность правительства. Для многих из них сам факт участия в голосовании имеет чуть ли не ритуальное значение. Как не без основания отмечает политолог Б. Гинзбург, влияние участия в избирательном процессе аналогично влиянию организованной религии на отдельных индивидов, которые подчиняются принципу отправления веры в выбранной ими церкви. Здесь сам факт отправления веры важнее выбора церкви, в которой этот акт осуществляется. 
Еще со времен Аристотеля считается, что демократические системы сохраняют жизнеспособность и эффективно функционируют в силу активного участия граждан в делах общества, обеспечения высокого уровня информации о состоянии общественных дел и широко распространенного чувства гражданской ответственности. Что касается современных условий парламентской демократии, всеобщего голосования, плюрализма партий и политических организаций, представляющих разного рода заинтересованные группы, то очевидно, что ни одно правительство не может завоевать власть без согласия и доброй воли большинства избирателей. Здесь состояние умов общества, социально психологический климат, общественное мнение имеют немаловажное значение. 
Либерально-демократическая модель включает принцип “согласие не соглашаться” с мнениями и позициями других членов или групп общества. В таком случае при решении сколько-нибудь значимых проблем в идеале отвергается волевое навязывание позиций одной части общества другой его части. Где нет свободы несогласия, там нет и не может быть демократии, независимо от того, как она называется - “народной” , “либеральной” , “буржуазной” , “социалистической” и т.д. Обращает на себя внимание отмеченная выше расщепленность позиций значительной части людей, с одной стороны как личностей, членов гражданского общества, с другой стороны. как граждан государства, членов политического сообщества. 
О расщепленности политической и общественной сфер свидетельствует, в частности, наблюдающийся у многих англичан, американцев, французов и т.д. разрыв между тем, как они ведут себя в повседневной, так сказать, мирской жизни, и их идейно-политическими позициями. Зачастую личные вкусы, предпочтения, симпатии и антипатии людей во взаимоотношениях между собой могут, порой существенно, не совпадать с их идейными и партийно-политическими позициями. Здесь нет той тотальности личности, которая характерна для тоталитарного общества, где, как правило, политические, идеологические, философские и просто жизненные позиции людей как бы слиты в интегральном единстве, в результате чего личные симпатии и антипатии во многом определяются политическими и идеологическими установками и предпочтениями. В странах с устойчивыми либерально-демократическими традициями нередки случаи, когда люди, будучи друзьями в повседневной жизни или близкими родственниками, могут принадлежать к различным, зачастую конкурирующим и даже враждующим друг с другом политическим партиям или лагерям. Нам не всегда понятны такие, например, явления, как дружба представителя левого либерализма и идеолога правого радикализма в США, принадлежность мужа и жены или отца и сына к разным партиям, поведение английский парламентариев, которые чуть ли не врукопашную дерутся на сессиях парламента, а вне его стен являются друзьями. 
Исключая монополию на власть со стороны какого-либо одного лица, социальной группы, партии и т.д., либерально-демократическая модель постулирует идею самого широкого выбора во всех сферах общественной жизни. Основополагающее значение с данной точки зрения имеет свобода экономического выбора. Здесь в качестве разумеющихся, самоочевидных постулатов принимаются идеи частной собственности, свободного рынка, свободного предпринимательства. Наиболее рьяные приверженцы этих идей рассматривают индивидуализм и свободную конкуренцию в условиях свободного рынка в качестве естественных законов, не подвластных действиям отдельных людей и общественных институтов, политических партий и государства. Считается, что свобода, равенство, конкуренция и индивидуализм в условиях саморегулирующегося рынка в рамках гражданского общества способны обеспечить социальную гармонию и прогресс. 
В либерально-демократической модели важное место занимает проблема соотношения свободы, равенства и справедливости. Здесь наблюдается множество противоречий, различий, оттенков, переходных ступеней от откровенной апологии неравенства до признания социального равенства, от приверженности либертаристски трактуемой идее анархической свободы до признания в тех или иных сферах жестких ограничений на индивидуальную свободу со стороны государств. В целом зачастую предпочтение отдается равенству возможностей, с которым отождествляется справедливость, перед социальным равенством, равенству стартовых условий перед равенством результатов. 
Но вместе с тем в глазах носителя либерально-демократической модели политической культуры право, правовая система представляют собой гарант свободы отдельного индивида в выборе по собственному усмотрению морально-этических ценностей, сферы их деятельности. По его мнению, закон призван гарантировать свободу личности, неприкосновенность собственности, жилища, частной жизни, духовную свободу. В обществе должен господствовать закон, а не люди, функции государства состоят в регулировании отношений между гражданами на основе закона. Для него самоочевидной истиной являются право участия в политическом процессе, соблюдение определенных правил игры между политическими партиями, разного рода заинтересованными группами, ротация власти в процессе всеобщих выборов на всех уровнях власти, другие нормы и принципы парламентаризма и плюралистической демократии. 
Следует учесть, что в развитых странах Запада средний гражданин в повседневной жизни при нормальных условиях лишь спорадически соприкасается с государством, зачастую имея лишь весьма смутное представление о политических событиях, происходящих в “коридорах власти” и “столицах” , за пределами своей общины, деревни, городка. Более того, для него государство нечто отдаленное, чуждое, вмешательство которого в частные дела нежелательно и гарантировано обычаем, традицией и законом. Например, значительной части американцев присущи недоверие и даже неприязненное отношение к государству, государственным институтам и отождествляемой ими политике вообще. Общеизвестен еще тот факт, что американцы отдают предпочтение правительствам штатов перед федеральным правительством, органам местного самоуправления перед правительствами штатов, семье, общине и индивиду перед обществом в целом. 
Для значительной части населения стран Запада характерно амбивалентное отношение к государству и связанным с ним институтам. С одной стороны, в их глазах государство - это источник и гарант закона и морали, без сильного государства общество может оказаться во власти анархии. Здесь обнаруживается склонность к позитивному, зачастую даже авторитарному отношению к государству. С другой стороны, в их глазах чрезмерно раздутое государство может оказаться инструментом подавления и нарушения прав личности. При необходимости выбора между индивидом и обществом значительная часть людей, придерживается консервативных воззрений, на первое место ставит общество. По их мнению, это последнее, будучи значительно шире правительства, исторически, этнически и логически выше отдельного индивида. Права отдельного человека носят одновременно и естественный, и социальный характер: естественный, потому что принадлежат человеку, созданному самим богом в качестве неотъемлемого элемента великого плана природы, а социальный, потому что человек может реализовать эти права лишь в организованном обществе. Правительство же является политическим оружием общества, призванным обеспечивать и защищать права человека. Для наиболее консервативной части данной категории людей власть - это предпосылка всех свобод. Придавая первостепенное значение закону и порядку, авторитету и дисциплине, они склонны высказываться за восстановление авторитета и престижа власти и правительства. Они убеждены в том, что современное общество нуждается в повиновении и послушании, и для достижения этих целей государство вправе принимать соответствующие меры. 
Все это, естественно, усложняет выявление политических предпочтений основных категорий населения, особенно это касается государства и важнейших государственно-политических институтов. политике вмешательства государства в экономические и социальные процессы. Достижение ясности в этом вопросе затрудняется также тем, что здесь противоречия, так сказать, в горизонтальном разрезе совмещаются с противоречиями по вертикальной линии между идеологическим и практическим, теоретическим и обыденным уровнями сознания. 
В либерально-демократической модели политической культуры политическому плюрализму соответствует религиозный и идеологический плюрализм. Здесь и религия, и идеология, которые при всех их различиях эпистемологического, сущностного и концептуального характера в методологическом плане представляют собой однопорядковые явления, отделены от государства. Парламентская демократия с ее этно-культурным, социальным, социо-культурным и иными формами плюрализма не приемлет ни государственной религии, ни государственной идеологии. Здесь идеология, равно как и религия, отделена от государства, хотя, как представляется, нет каких-либо законодательных актов, узаконивающих это положение. Признав плюрализм интересов и партий, религиозных, этно-культурных, социально-экономических и иных различий, нельзя не признать плюрализм идеологий или идеологических течений в каждой отдельной стране, позиции которых по ряду важнейших вопросов совпадают. Особенно это касается системообразующих аспектов. Такое положение вещей и создает основу “единства в многообразии” , консенсуса по основополагающим вопросам государственно-политического устройства. 
При всех различиях и противоречиях было бы ошибочно представлять дело таким образом, будто в каждой политической культуре существуют четко разграниченные, фронтально противостоящие друг другу течения, между которыми как бы пролегает непреодолимая стена. Дело в том, что во всех главных политических партиях индустриально развитых стран как носителях соответствующих политических культур присутствует сочетание социал-демократических, либеральных и консервативных элементов. В данной связи не может не обратить внимание тот факт, что само содержание, вкладываемое в понятие “правые” и “левые” , “консерватизм” и “либерализм” , “радикализм” , которые получили хождение в общественно-политическом лексиконе Запада в 19-20 вв., их трактовка и толкование к настоящему времени претерпели существенные, а в некоторых аспектах радикальные изменения. Например, уже потерял убедительность принцип, согласно которому индивидуалистические ценности жестко привязывались к правому, консервативному флангу идейно-политического спектра, а коллективистские - к его левому флангу. 
Все перечисленные компоненты (перечень их, естественно можно дополнить) в совокупности составляют основную модель либерально-демократической политической культуры - обобщенный и абстрагированный идеальный тип, который проявляется в каждой конкретной стране или регионе, в конкретных национально-исторических и национально-культурных формах. 
Если базовая модель либерально-демократической культуры с теми или иными национально-культурными модификациями прочно утвердилась в наиболее развитых странах Западной Европы и Северной Америки, то этого не скажешь о регионе Южной Европы. В странах этого региона процессы ее утверждения пробивали (а в ряде стран эти процессы продолжаются и поныне) дорогу с существенными трудностями. Это объясняется прежде всего особенностями социально-экономического и общественно-исторического развития региона, а также той особой ролью, которую здесь продолжают играть традиции, обычаи, ценности, унаследованные от многовековой и чрезвычайно богатой истории. Запоздалый и неравномерный, растянувшийся на многие десятилетия процесс утверждения в Южной Европе капиталистической формы производства, сильные позиции монархии, аристократии, церкви в политической жизни, устойчивость традиционных, по преимуществу консервативных, ценностей в общественном сознании обусловили особую противоречивость и растянутость процесса утверждения буржуазных общественно-политических структур и соответствующих парламентских форм политической жизни. 
Вплоть до 80-х гг. южно-европейский капитализм, по сути дела, не смог достичь своей культурной и идейной гегемонии. Здесь сохраняют большую значимость антикапиталистические по своей сути установки и ориентации, “на равных” с буржуазно-либеральной шкалой ценностей существует другая, добуржуазная социо-культурная и идейно-политическая традиция. Однако, тот очевидный факт, что весь набор ценностей, установок, ориентаций и т.д., составляющих политическую культуру южно-европейских стран, с переходом их - сначала Италии после второй мировой войны, а затем во второй половине 70-х гг. Испании, Португалии и Греции - на путь политической демократии и буржуазного парламентаризма не мог исчезнуть бесследно и не оказать влияние (порой существенное) на конфигурацию и сущность как новой партийно-политической системы, так и самой политической культуры. 
Авторитарно-тоталитарная модель политической культуры. 
Во всех публикациях последнего времени в большей или меньшей степени выражено стремление прояснить разрыв между феноменом тоталитаризма и объясняющими его схемами. Специально концентрирует внимание на этой проблеме Андерсон. Представляется логичным подойти к решению проблемы путем различения отдельных сторон или аспектов тоталитарного феномена. Это потребует введения некоторых терминологических различений, смысл которых станет вполне ясен только в последующем изложении. 
Можно попытаться выделить некий тоталитарный принцип наиболее универсальное и абстрактное выражение природы тоталитарного феномена. Следующей, более богатой и конкретизированной, но сохраняющей универсальность абстрактной схемой мог бы быть идеальный тип или, точнее типы, которые удобно называть тоталитарностью, т.е. набором сущностных черт, свойств, признаков тоталитарного феномена в его различных проявлениях. Тоталитаризмом же могла быть названа более или менее сознательно утверждаемая система реализации той или иной тоталитоидности. 
Все эти терминологические различения связаны с тем, что тоталитарный феномен обычно рассматривается двояко. Предпринимаются попытки отождествить его под именем тоталитаризма с Третим Рейхом, например, или с СССР периода сталинщины и при этом трактовать казалось бы все тот же тоталитаризм как идеальный тип, набор формальных признаков, которые проявляются в феноменах лишь частично и с различной интенсивностью. 
В первом случае уникальность исходного феномена не позволяет признать тоталитаризмом никакой иной феномен, который столь же уникален и своеобразен. Но это еще полбеды. Множество явно нетоталитарных черт феномена окажутся необъяснимы и их придется как бы не замечать. 
Во втором же случае мы, напротив, без труда найдем большее или меньшее выражение черт идеального типа тоталитаризма в огромном количестве политических феноменов, однако даже самое полное совпадение реальных и идеальных черт заведомо будет отличаться частичностью, множеством отклонений и пустот. Каждый реальный феномен окажется лишь попыткой с большей или меньшей полнотой проявить черты идеального типа. В результате ни один феномен мы не сможем признать вполне тоталитарным, что кажется недостатком в сравнении с первым случаем, т.к. там хотя бы один феномен заведомо объявляется тоталитарным. 
Некоторый релятивизм в трактовке тоталитаризма компенсируется оценкой приближения или отдаления от идеального типа как отдельных политических систем, так и их состояний. Целесообразно различать тоталитаризм как явление, в котором с меньшей или большей полнотой проявляются черты идеального типа или тоталитарности. 
Существуют самые различные суждения относительно природы тоталитаризма. Их довольно содержательный обзор содержится в статье Ю. И. Игрицкого "Концепция тоталитаризма: уроки многолетних дискуссий на Западе"//История СССР, 6,1990, С. 172-190. Наивно-натуралистическое представление, прежде всего, улавливает наиболее бросающиеся в глаза внешние приметы тоталитаризма, но в то же время отражает и некоторые существенные моменты - непонимание ни тоталитарной личностью, ни системой иных аргументов кроме насилия и равенства всех в тотальной небезопасности. 
Другое, чуть более изощренное понимание заключается в интерпретации тоталитаризма как закрытой системы жестких функциональных связей, как социальной мегамашины, в которой каждый человек становится винтиком (Ольшанский в "Полисе") . Здесь уже налицо тотальное поглощение личности ролью, функцией. 
Еще одно понимание тоталитаризма связано с его рассмотрением в качестве системы всепроникающего контроля и встречного, добровольного самоконтроля членов тоталитарного целого. Подобный тоталитарный контроль и самоконтроль либо принимается как самоочевидная данность, либо объясняется извращенной и/или неизбежной исторически формой общественного сознания, подавленной мифологическим отождествлением части и целого, содержания и формы, целей и средств, неспособностью различить частное и общее благо, построить рациональные формы политического опосредования и участия. 
У всех этих трех интерпретаций есть нечто общее однородность, гомогенность организации: скопление идентичных людей-атомов, которые не знают ничего, кроме прямого насилия, живут в гоббсовской утопии "войны всех против всех"; набор ролей-функций, которые одинаково важны и носители которых одинаково неважны; мифы, порождающие "оборотничество" смыслов и картину мира, где царит всеобщее отождествление, где личное и родовое нерасчленены и слиты. Таким образом общим принципом тоталитаризма можно признать гомогенность его состава, структуры и организации (системы) . 
Выявление общего тоталитарного принципа отнюдь не равнозначно созданию идеального типа. Одного лишь принципа для этого недостаточно. Требуется еще уточнить - какой материал и каким образом этот принцип организует. Можно предположить, что принудительное навязывание гомогенности разным пластам политической реальности, внедрение тоталитарного принципа дает весьма своеобразные, заметно отличающиеся друг от друга идеальные типы. Гомогенизируется ли только режим правления? Или тоталитарный принцип пронизывает всю структуру государства? А что если он навязан всей политической системе? Что получится, если гомогенность будет навязываться не только политике, но всему человеческому миру, всей социальной системе, включающей экономику, культуру и все прочие сферы человеческих отношений? 
В первом случае мы будем иметь идеальный тип тоталитарного режима административное регулирование, в целом неплохо охарактеризованное Г. Поповым под названием административно-командной системы, но не вполне адекватно отнесенное к советской реальности. 
Во втором случае возникает идеальный тип тоталитарного государства. 
В третьем случае перед нами идеальный тип партии-государства, т.е. вполне гомогенизованной политической системы. Наконец, в четвертом случае возникает или мог бы возникнуть идеальный тип супертоталитаризма или тотального тоталитаризма. 
Откуда же берется эта гомогенность? Роковое ли она проклятье некоторых народов, как это берутся утверждать, например, "клеветники России"? Или это мистически прорывающееся то здесь, то там буйство "древнего родимого хаоса"? Рискну утверждать, что причины более прозаические. 
Прежде всего далеко не бесспорно, что тоталитаризация насаждается политически и в политической сфере, что это насаждение идет как бы сверху вниз - режим, государство, политическая система, всеобщий человеческий мир. Скорее наоборот - гомогенизацией чреваты неполитические сферы, прежде всего социальные сообщества. Недаром массовидность прежде всего связывает с тоталитаризмом Ханна Арендт. 
В условиях форсированной модернизации возникает искушение просто отбросить старые, "отжившие" политические структуры и заменить их новыми. В результате новые структуры несут как бы двойную нагрузку: осуществляют те функции, к которым они предназначены, и те, которые осуществлялись разрушенными структурами, но о которых система "помнит". Получается своеобразное явление дедифференциации. 
Дедифференцированные и недифференцированные политические структуры современности отличаются немалыми чертами сходства. Одна из важнейших - предрасположенность к дисфункциям, т.е. разрушительным или, по меньшей мере, контрпродуктивным проявлениям функциональных возможностей соответствующих структур. Среди дисфункций модернизации наиболее ярко и разрушительно проявились тоталитарные тенденции. 
Природа тоталитаризма как навязывания политическому режиму, государству или всей политической системе принудительной гомогенности связана с однозначной трактовкой и тем самым с извращением функциональности такого процесса, как массовизация. Форсированное создание однородной национальной (этническое государство национал-социалистов) или социальной (пролетарское государство коммунистов) массы отрывает тоталитаризуемое гражданское общество от его корней и истоков, парадоксальным образом сближает с наиболее архаичными моделями общинной, первобытной гомогенности, провоцирует активизацию протополитических средств организации, прежде всего прямого принудительного насилия. Таким образом, следует различать тоталитаризм как систему навязанной гомогенности, внедренной в ходе форсированной модернизации, и тоталитоидности как изначальную гомогенность протополитических образований эпохи архаики. 
Тоталитаризм может быть охарактеризован как явление современности (модерности) , непосредственно связанное с отчуждением в личностном плане и с омассовлением - в политическом. Высокая, в идеале предельная степень омассовления общества и отчуждения личности представляют собой его сущностные признаки. Тенденции омассовления, нивелирования субкультурных, сословных, корпоративных, региональных, местных и прочих различий вполне определенно проявилась уже в ходе создания наций-государств и отвечающих им всеобщих гражданских обществ, когда для обеспечения целостности этих гигантских для своего времени образований потребовались специальные скрепы в виде общенациональных норм языка, культуры, права и т.п., а также в виде новой общенациональной общности - массы равноправных граждан, образованной эмансипированными атомами-индивидами. Надо было быть, конечно, Гоббсом, чтобы разглядеть в событиях английской революции и предшествующих ей десятилетий атомизацию индивидов и возникновение Левиафана, важность этих предпосылок для создания современной политической системы с одной стороны, их разрушительность и угрозу обернуться "войной всех против всех" с другой стороны. Отсюда гоббсовский императив постоянных и бесконечных усилий по обузданию хаоса, неустанного политического благоустройства перед лицом вечной угрозы тоталитаризации в измысленной им форме тотальной "войны всех против всех". 
Еще явственней тоталитарные тенденции обозначились в годы Великой французской революции (якобинский террор) и постреволюционного бонапартистского режима (массовизация, создание мобилизованного общества и т.п.) . Вполне отчетливо некоторые тоталитарные тенденции проявились в бисмарковской Германии. Однако наиболее яркое выражение эти тенденции нашли в нынешнем столетии, когда массовое общество и массовые общественные движения, массовые митинги и средства массовой информации, серийное производство и стандартизированное потребление, всеобщее образование и массовая культура формируют "одномерного человека" и столь же однозначные стереотипы поведения. 
В отличие от тоталитаризма первобытная тоталитоидность связана, прежде всего, с протополитическими образованиями типа племени, соседской общины или квазигосударственных автократических (самодержавных) структур, формально воспроизводящих общинные отношения в державных масштабах при безусловном подчинении и деспота-самодержца, и последнего представителя самодержавного народа-войска единому родовому эпосу. Яркие примеры такого тоталитоидного самодержавия евразийское войско-община Чингиз-хана или героическая экспансия раннего ислама. 
Общей основой и тоталитаризма, и тоталитоидности является не только гомогенность, но и крайне ослабленная институционализация. 
Институты не даны как нечто вечное и неизменное. На деле приходится сталкиваться с большей или меньшей выраженностью, проявлением того или иного института. Институты вновь оказываются связаны с процессом, но на этот раз не в масштабной перспективе всей политической системы, а в своей собственной. Каждый институт, коль скоро он опосредует, обозначает как свое, "схватывает" то или иное действие, роль, как бы втягивается в череду действий. Обычно опосредованные институтами действия далеко не в равной, а тем более не в полной мере проявляют свою институциональную сущность. Далеко не каждое, например, действие отдельного депутата в неком парламенте, а тем более за его пределами, в достаточной мере отвечает комплексу принципов и норм парламентаризма. Напротив, очевидно, что множество его действий лишь в очень малой степени институционально опосредованы. Уровень такой опосредованности может нарастать или уменьшаться. Институт как бы растворяется в процессе институционализации как нарастающем закреплении действий и ролей или в процессе деинституционализации как уменьшающемся закреплении функций и ролей. Скажем, некий президент начинает действиями, вполне отвечающими институту президентства, но постепенно начинает придавать им характер самовольного "хозяйничанья в своей лавке" и кончает прямым самодурством. Это уже явная деинституционализация президентства, своего рода политическое самоубийство, самоимпичмент. 
Разрушение последующих форм ведет к деинституционализации, преобладанию непосредственных, спонтанных действий, дополитических отношений. Социальное приятельство оказывается важнее формальной политической упорядоченности, влияние весомее власти. В приведенном примере президента, ставшего диктатором-самодуром, институционализированные политические действия все больше и больше вытесняются непосредственными и спонтанными порывами, отражающими стихийную волю к господству данного человека и его "группы сверстников" (простейшей социальной общности) . За скобками, это уже другая проблема, остается вопрос, кому и почему в данном случае выгодно использовать и усугублять деинституционализацию президентства. Важно отметить только, что институционализация и деинституционализация при всем их жизненном значении для непосредственно вовлеченного политического диктатора имеют и общее системное значение для всего политического целого. 
Широкая и углубляющаяся деинституционализация вызывает аномию, т.е. такое состояние большинства политических диктаторов, когда они последовательно или непроизвольно уклоняются от выполнения известных им институционализированных правил и норм. 
Аномия фактически равнозначна эрозии политической системы, подрыву политических начал и отношений, возобладанию дополитических, чисто социальных императивов поведения. Политическое сообщество все больше деградирует в некую аморфную общность, в лучшем случае гигантский аналог "группы сверстников" или "малой группы", а в худшем - подобие "зоны" или даже гоббсовской "войны всех против всех". 
С другой стороны дополитические по природе непосредственные узкосоциальные действия и отношения являются необходимой предпосылкой образования собственно политических действий и отношений, а значит и институтов. Ключевое значение в этом случае приобретает социализация, включение индивидов в круг своих (социальное сообщество) . Социализация, однако, происходит уже в самых простых общностях. Она распространяется, конечно, и на более сложные общности, например, на политические сообщества. В этом случае природа социализации существенно изменяется. Речь идет уже не просто об интеграции в некую общность, но и об определении своего места в ней, об отношении не только к целому, но и к отдельным институтам. В этом случае следует говорить о политической социализации как о совершенно своеобразном феномене, существенно отличном от простой социализации. 
Предложенные доводы не означают, что нижним, дополитическим слоем можно было бы пренебречь. Это было бы наивной и непростительной ошибкой. Дополитическая стихия не только не отбрасывается, но полностью сохраняется, проникая во все поры политической системы. Она, конечно, несколько трансформируется, рационализуется и "цивилизуется" при этом. Более того социальная стихия существенно воздействует на целостность политической системы. Конкретные примеры вскрыты в описании Карлом Шмиттом значения оппозиции свой/чужой в политике, хотя эта оппозиция обладает несомненной дополитической природой. 
Боязнь аномии с одной стороны и давление слишком высоких требований к политической личности с другой порождают различные неврозы в политике, наиболее типичным среди которых является "бегство от свободы" (Э. Фромм) . Фашизм и другие формы тоталитаризма дают немало примеров подобного бегства от свободы. Процесс излечения от подобных политических неврозов связан с развитием личностного начала в политике. С другой стороны развитие современной личности невозможно без использования потенциала политического участия. Никакая экономическая изощренность или культурная утонченность не в состоянии сегодня компенсировать недостаток способности свободно оперировать политическими нормами и ролями, эффективно использовать политические права и свободы. Эти способности являются непременной принадлежностью современного человека. 
И в силу унаследованной традиции, и в силу своих сущностных свойств государство и гражданское общество с самого начала эпохи модерна резко обозначили противоположность своих устремлений, между ними проявлялось открытое и явное противоречие. 
Уже больше двух столетий политическая мысль бьется над проблемой разрешения этого противоречия. Предлагались окончательные и бескомпромиссные способы ее решения: огосударствление общества (этатизм, государственный социализм) или, напротив, обобществление государства (крайний эгалитаризм, анархизм, марксистское "отмирание государства") . При полной противоположности своих идейных традиций и нравственных устремлений обе эти тенденции сходились в отказе от признания рациональности разъединения-единства государства и гражданского общества. В конечном счете, обе крайности, обе тенденции сошлись в утверждении всевозможных версий тоталитаризма. 
Гораздо более логичным и перспективным представляется признание естественности и рациональности разъединения-единства государства и гражданского общества. С этой точки зрения проблема заключается не в том, чтобы разрешить противоречие путем уничтожения одной из его сторон (типичный для примитивной, силовой политики образ мышления) , а в том, чтобы регулировать это противоречие, использовать его как политический инструмент. Для этого предлагались и использовались различные пути: введение посредничающих институтов, в частности, промежуточных государственно-общественных систем (возрожденные на новой основе корпорации, профсоюзы, местные общины, партийные системы и т.п.) . 
Возможен, конечно, и третий подход: форсированное превращение гегемонии в абсолютное господство. Это делается, например, путем отождествления интересов рабочего класса с национальными интересами, или путем конструирования некого фантомного национального интереса и его партии (национал-социализм и прочие версии фашизма) . Так возникает однопартийная система как чистая и безусловная гегемония-господство. 
Отечественный тоталитаризм дал, вероятно, одно из наиболее отчетливых и ярких проявлений последовательной смены различных типов тоталитарности. В немалой степени это связано с тем, что модернизация была в высшей степени форсированной, однобокой и поверхностной, а также тем, что сохранились значительные осадки тоталитоидности не только внизу (крестьянская община) , но и наверху (неразделенность власти) , а также во всей политической системе (самодержавный принцип) . 
Преодоление тоталитарных дисфункций модернизации прежде всего предполагает восстановление и максимальное обогащение потенциала разнообразия политических действий, ролей, институтов и в целом символических форм опосредования. Этот процесс и является демократизацией. Название, вероятно, не самое удачное, т.к. оно невольно акцентирует внимание на комплексе политических явлений, связанных с прямым, минимально опосредованным участием всей совокупности граждан (массы, образованной по образцу дополитической социальной общности, рода) в принятии политических по своей природе решений. А это как раз то, на чем паразитирует тоталитаризм. 
Демократизация же и современная демократия по своей сути есть соединение всех возможных и так или иначе испытанных форм политического опосредования действий и форм организации. Эту идею несколько парадоксально заострил У. Черчилль, выступая в британском парламенте 11 ноября 1947 года. "Демократия, - сказал он, - самая плохая форма правления, если не считать все остальные, которые время от времени подвергались проверке". Демократия плоха своей всеядностью (плюрализмом, толерантностью) . Это влечет множество неизбежных издержек, например, например многократное дублирование функций, проработке множества альтернатив и т.п. В результате система по определению не может быть достаточно эффективной для того, скажем, чтобы "догнать и перегнать" или "осуществить радикальную реформу", за пару лет втиснув страну в рамки капитализма образца К. Маркса. Для эффективного решения таких задач как раз и годится тоталитаризм. Он или подобные "однозначные" системы, претендующие на максимальную эффективность, как раз и подвергаются, по мысли Черчилля, проверке. Она обычно подтверждает эффективность "однозначной" системы, но тут же показывает разрушительность, а то и просто бессмысленность поставленных целей - перегоняя, убегая в какой-то тупик, завоевывая новое "жизненное пространство", едва не лишились того, что было, стремясь к "свободному рынку", рискуем форсировать тотальную дезорганизацию. С точки зрения Черчилля лучше не искушать судьбу погоней за небывалыми и сверхэффективными формами правления, а удовольствоваться "худшим" смешением того, что работает и позволяет пусть медленно, но верно решать практические задачи. 
Из вышеприведенного можно сделать выводы как о пагубном влиянии тоталитаризма на развитие и рост общественных отношений, так и о его выгодах, по сравнению с либерально-демократической моделью политической культуры, в аспекте управления и контроля (хотя и тотального) страной. Так, очевидно возросшее количество преступлений после отхода России от тотальной политики к демократическим принципам управления государством и официальным провозглашением либеральных свобод. Но при либерально-демократической модели политической культуры, налицо явный рост промышленности, благосостояния населения, при отмеченном выше росте уровня преступности. Так какая же модель предпочтительней для будущего? Если можно было бы совместить либерально-демократическую модель политической культуры, с ее благами и преимуществами, с тоталитарно-авторитарной моделью, компенсировав тем самым рост преступного элемента, тогда возможно и возникла бы та самая модель будущего, идеал и база для будущего миропорядка, обеспечивающая устойчивое развитие мирового сообщества без разъединяющих его конфликтующих сил. 
И все же данные модели окажутся не полными, если не осветить роль религии и ее влияние на общественное политическое сознание в рамках как отдельной общественно-политической формации, так и мировой в целом. 
Религиозный аспект политической культуры. 
Показательно, что нередко формирование той или иной нации, ее вступление на общественно-историческую арену обосновываются ссылками не некое божественное провидение. В поисках аргументов часто обращаются а Библии, особенно где говорится, что бог не только правит миром, но и избирает из среды всех народов только один, наделяя его своей благодатью. Крайние формы этого мифа отводят другим народам и странам лишь роль фона, на котором разворачивается история того или иного богоизбранного народа. История дает много примеров, свидетельствующих о том, что идея величия и богоизбранности была присуща чуть ли не каждому великому народу, особенно в период его восхождения. 
Показать это можно на примере русского и американского народов. Так, автор “Сказания о князьях Владимирских” , говоря о преемственности мировых монархий древнейших царств до Римской империи, выводил основы современной ему власти от римского императора Августа. Согласно этому сказанию, Русь является законной наследницей всех древних мировых монархий. Естественно, Рюрик, положивший начало династии Рюриков, правивших Русью до восхождения на престол династии Романовых, ведет свой род от самих римских императоров. Постепенно сформировалась идея Москвы как третьего Рима наследницы Рима и Константинополя, столицы Восточной Римской империи. 
Показательно, что наряду с символами самодержавия и народности в формировании и укреплении русского государства и завоевании им новых земель, стран и народов важную роль сыграла православная церковь. Она давала русским духовную опору, чтобы противостоять мусульманскому Востоку и католическому Западу, которые на тех или иных исторических этапах представляли угрозу их религиозному и государственному существованию. В целом, хотя принципы веры и не преобладали над политическими, религия часто использовалась для обоснования власти и притязаний сначала русских князей, а затем и московских царей. 
Пропагандируя грандиозную концепцию, рассматривавшую Москву как “новый Вечный город, наследницу Рима и Константинополя” , церковная иерархия постоянно предупреждала царей об их священном долге превратить Московию в “новую христианскую империю” , при этом сколько-нибудь четко не обозначая ее границы. Следует отметить, что эта доктрина сыграла немаловажную роль в экспансии и утверждении многонациональной Российской империи на бескрайних просторах Евразийского континента. Поэтому можно утверждать, что в формировании идей о величии России, ее масштабности, патриотизме и преданности отечеству - Руси-матушке, особом пути России и т.д., составляющих важнейшие компоненты политического сознания россиян, немаловажную роль сыграла и православная вера. В этой связи нельзя не упомянуть, что многие атрибуты и символы православной церкви стали одновременно и символами российской государственности. Здесь можно упомянуть, например, храм Василия Блаженного, возвышающийся на главной площади страны рядом с Кремлем, да и храмы в самом Кремле, взорванный большевиками храм Христа Спасителя, Исаакиевский собор, Оптину Пустынь. Симптоматично, что церковь возводила в ранг святых выдающихся деятелей, которые в строгом смысле не являлись ее служителями. Речь идет, например, о равноапостольных Кирилле и Мефодии, св. Владимире, Александре Невском и др. 
Что касается США, то с самого начала формирования американского национального сознания важнейшим его компонентом стало убеждение в особом пути развития Америки и ее роли в мировой истории. Казалось, что сама природа и мировоззрение эпохи предназначили английские колонии в Северной Америке для “великого эксперимента” . Подобно более ранним утопиям, в воображении европейцев 17-18-го вв. Америка представлялась сказочным островом, отделенным от остального мира морями и океанами. 
Историки и духовные вожди сначала колоний, а затем независимого американского государства представляли дело таким образом, что американцы с самого начала преследовали ясную и осознанную цель претворить в жизнь идею божественного провидения, построить на американской земле божественный “град на холме” в пример всем другим народам мира. В конечном счете была сформулирована грандиозная религиозная философия истории и прогресса, согласно которой Америка представляет собой высший этап развития человечества и последнюю лучшую надежду всех людей. Характерно, что, обосновывая исключительное место Америки в мировой истории, автор Декларации независимости США, третий президент Америки Т. Джефферсон в 1785 г. предлагал изобразить на государственном гербе страны взятый из Библии образ сынов Израиля, идущих за лучом солнца. Почти все отцы-основатели Америки были глубоко убеждены в том, что ей уготована особая судьба, особая, божественная миссия. 
Многие исследователи прямо связывают с религией республиканские и демократические институты Америки. Как утверждал еще известный французский общественный деятель и историк А. де Токвиль, истинной школой республиканских добродетелей в Америке была церковь. По его словам, религия представляла собой первый из американских политических институтов. Она была республиканской и демократической религией, которая включала не только республиканские ценности, но и давала первые уроки относительно того, как участвовать в общественной жизни. По словам Токвиля, нравы в большей степени, чем законы, или физические обстоятельства, способствовали успеху американской демократии, а нравы коренятся в религии. 
Обращает на себя внимание тот факт, что религиозный и социо-культурный традиционализм часто идут рука об руку с социально-философским и идейно-политическим консерватизмом. Религия всегда служила источником традиционных ценностей. В конце концов, религия тесно связана с культурной традицией как часть образа жизни в целом. Когда этот образ жизни подвергается опасности, его религиозные и моральные компоненты оказываются опорными пунктами защиты существующей системы и привычного образа жизни. Поэтому вполне объяснима наблюдающаяся у отдельных категорий населения склонность сетовать в определенных ситуациях на упадок таких традиционных ценностей, как закон и порядок, дисциплина, сдержанность, консенсус, патриотизм и т.д. В связи с изложенным обращает на себя внимание тот факт, что конфессиональный фактор зачастую перевешивал в прошлом и в некоторых странах продолжает перевешивать и в настоящее время социально-классовые приверженности. Именно влияние клерикализма и конфессионализма на общественное сознание и, соответственно, политическую культуру обусловило возникновение во многих странах Западной Европы клерикальных партий разных ориентаций, роль и значение которых нельзя оценить однозначно. 
Были и есть консервативные и даже реакционные конфессиональные партии и организации, но были и есть и такие, которые выступали с позиций социального реформизма (например, социальное христианство) . В наши дни христианская окраска помогла ХДС - в ФРГ, ХДП - в Италии и аналогичным партиям в других странах привлечь на свою сторону многих верующих. В них, наряду с консервативными, есть и центристские и либеральные фракции, выступающие за реформы (например, так называемые “социальные комитеты” в ХДС) . 
Немаловажное место в политической культуре занимает идеология. Это и естественно, поскольку проблемы идеологии трудно отделить от проблем, касающихся авторитета, власти, властных отношений и т.д. Она призвана придавать значимость институциональным отношениям между людьми, объяснять политические реальности в конкретно-исторических условиях. Однако в широком смысле слова идеология, как отмечают Д. Мэннинг и Т. Робинсон, не может обязать человека действовать определенным образом, как это делают правовые нормы. Не приверженность идеологии, а членство в партии, которая действует именем идеологии, обязывает ее приверженцев принимать политическое решением таким, как оно есть. В отличие от партии, в идеологии нет ни руководителей, ни подчиненных, она имеет только приверженцев. Без дисциплины, связывающей партию, сторонник идеологии рискует быть вовлеченным в вечный спор относительно того, что именно идеология предписывает. Доводы “о товариществе” и “братстве” сами по себе не могут помочь приверженцам идеологии создать новое общество, но они могут придать их партийным предпочтениям, усилиям, деятельности определенную значимость. Идеология обеспечивает категориями и понятиями, с помощью которых обосновываются или отвергаются те или иные политические институты, действия, политический курс и т.д. Но она не может подменять собой политическую культуру как таковую. В условиях одной политической культуры могут сосуществовать несколько конфликтующих друг с другом идеологических и идейно-политических течений, хотя, как это имеет место при тоталитаризме, бывают ситуации, когда идеология стремится полностью подмять под себя политическую культуру. 
Интегрированная модель политической культуры будущего. 
Выше были рассмотрены основные черты типичных моделей политических культур: либерально-демократической и тоталитарно-авторитарной. Суммируя основные положение, содержащиеся в каждой из них можно сделать следующие выводы: преобладающей моделью политической культуры в общем количестве существующих стран* является либерально-демократическая, когда как на долю тоталитарно-авторитарной политической культуры отходит незначительное количество стран. К либерально-демократическому лагерю относятся такие страны, как Америка, Россия, Франция, Норвегия и др. Эти страны характеризует мощная политическая власть, наличие собственной армии, способной на военные действия не только во внутренних границах, но и за ее пределами, достаточный для независимого существования совокупный интеллектуальный потенциал гражданского общества и др. Каждая из этих стран входит по крайней мере в один из существующих военных либо экономических союзов. Таковы характеристики стран либерально-демократического лагеря, что же можно сказать о странах противоположного политического лагеря? Как это не странно, но в принципе они характеризуются теми же чертами, что и первые, с той лишь разницей, что в них господствуют тоталитарные или авторитарные устои государственной власти. Страны с тоталитарно-авторитарной политической культурой также входят в экономические либо военные союзы, зачастую даже в союзы чисто либерально-демократического лагеря, что в принципе не влияет на внутреннюю тоталитарно-авторитарную атмосферу в этих странах. 
Все вышеизложенное позволяет наметить основные черты модели политической культуры будущего. Все возникающие союзы указывают на то, что во многих странах взаимные интеграционные процессы зашли так далеко, что порой трудно разобраться, где кончается одна страна и где начинается другая. Это не касается исключительно прозрачности границ, все это относится также и к основным сферам деятельности государств - в области экономики, политики, военной сфере. Так, в настоящем времени, достаточно сложно определить линию границы Люксембурга с Бельгии в рамках единого Европейского Сообщества, а в ближайшем будущем, с моментом начала хождения единой европейской валюты отделить одно экономическое пространство соответствующего государства от другого. 
Европейское Сообщество - это союз чисто европейских государств, однако, что же объединяет его с США, расположенным на американском континенте? Ответ один - НАТО; военный и политический союз стран Северо-Атлантического блока. Таким образом, налицо два союза, каждый из который никакого отношения друг к другу не имеет, но при этом объединяет в два раза больше стран, чем каждый из них по отдельности. Подобные процессы затрагивают все большее число стран, которые образуют все новые и новые союзы по различным основаниям, каждые из этих стран вместе, либо по отдельности, входят в объединения иного рода, а те в свою очередь охватывают страны из других блоков. Отсюда вытекают все предпосылки того, что в будущем, все страны настолько интегрируются в системы стран аналогичных союзов, что возникнет одно макрогосударство, которое уже и государством называться не может, ибо отсутствуют типичные признаки государства - суверенитет и единое территориальное устройство. 
Что же касается приверженности этого макрогосударства к той или иной модели политической культуры, то вероятнее всего оно изберет интегрированную модель политической культуры, совмещающей в себе блага либерально-демократической модели с выгодами тоталитарно-авторитарной политической культуры. 
В грядущем объединении стран, возможным конфликтным элементом проявит себя религия и особенно опасны будут страны с государственной религией, т.е. страны, где государство берет на себя функции популяризации и защиты религиозных устоев, а также право карать своих граждан за их не соблюдение. 
Так, страны с мусульманской религией уже сейчас (особенно страны с крайними мусульманскими устоями) идут по пути обособления и отграничения себя от других стран, порой даже путем военных действий (талибанское движение в Афганистане) . Именно в таких и им подобных случаях, выгоды тоталитарно-авторитарной политической культуры как раз к месту. Сильная и непоколебимая политическая воля может заставить ужиться непримиримые религиозные течения в едином мировом сообществе. 
Заключение. 
Итак, пути достижения “грядущего миропорядка” достаточно ясно были отражены выше: исключительно политическими методами, сохраняющими независимость и автономность личности, используя естественное стремление народов к совместному мирному сосуществованию в едином мировом пространстве. Хотя, предположительно, путь интеграции будет довольно длителен и тернист (вероятны даже войны) , автор выражает надежду на исключительно мирную интеграцию государств, как политических ячеек мирового сообщества в единый взаимослаженный организм макрогосударство, стоящего на страже прав и свобод каждого своего члена, ибо понятие “гражданин” , “иностранец” , “лицо без гражданства” здесь уже не уместно - все население планеты и есть его участники. 
P. S. Хотя будущее в изложенной работе и представляется ясным, без дымки тумана таинственности, оставим все-таки немного места для маневров его величества провидения и скажем: будущее, да кто его разберет... 
Список использованной литературы. 
Рормозер Г. Политика и религия//СССР - ФРГ: навстречу друг другу. - М., 1990;
Вебер М. Избр. произведения. - М., 1990;
Новгородцев П. И. Об общественном идеале. - Берлин, 1922;
Бюрократия, авторитаризм и будущее демократии в России (материалы “круглого стола” ) //Вопросы философии. - 1993. - №2;
Джилас М. Лицо тоталитаризма. - М., 1992; Тоталитаризм: что это такое? - Т. 1. - М., 1993;
Островский А. А. Тематические лекции по политологии. - 1996.