РОМАННОСТЬ В ЛИРИКЕ
АХМАТОВОЙ

   Лирика Ахматовой периода ее первых книг ("Вечер","Четки","Белая стая")- почти исключительно лирика любви.  Ее новаторство как художника проявилось  первоначально именно в этой традиционно вечной,многократно и,  казалось бы до конца разыгранной теме.
   Новизна любовной  лирики Ахматовой бросилась в глаза современникам чуть ли не с первых ее  стихов,опубликованных  еще  в  "Аполлоне",но,к  сожалению,тяжелое  знамя  акмеизма,под  которое встала молодая поэтесса,  долгое время как бы драпировало в глазах многих ее истинный,оригинальный  облик и  заставляло  постоянно  соотносить  ее  стихи то с акмеизмом,то с символиз-
мом,то с теми или иными почему-либо выходившими на первый план  лингвистческими или литературоведческими теориями.
   Выступавший на вечере Ахматовой( в Москве в 1924 году), Леонид Гроссман остроумно  и справедливо говорил:  "Сделалось почему - то модным проверять новые теории языковедения и новейшие направления стихологии на  "Четках" и  "Белой стае". Вопросы всевозможных сложных и трудных дисциплин начали разрешаться специалистами на хрупком и тонком  материале  этих  замечательных  образцов  любовной  элегии.К  поэтессе можно было применить горестный стих  Блока:  ее лирика стала "достоянием доцента".Это,  конечно,  почетно и для  всякого поэта совершенно неизбежно,  но это менее всего захватывает то неповторяемое выражение поэтического лица, которое дорого бесчисленным читательским поколениям".
   И действительно ,  две вышедшие в 20-х годах книги об Ахматовой,одна из которых  принадлежала В.Виноградову,а другая Б.Эйхенбауму,почти не раскрывали читателю ахматовскую поэзию как явление искусства,то есть воплотившегося  в слове человеческого содержания.Книга Эйхенбаума,по сравнению с работой Виноградова,конечно,давала несравненно больше возможностей составить себе представление об Ахматовой - художнике и человеке.
   Важнейшей и,может быть,наиболее интересной мыслью Эйхенбаума  было  его соображение о "романности" ахматовской лирики,о том,что  каждая  книга  ее стихов представляет собой как бы лирический роман,имеющий к тому же в своем генеалогическом  древе  русскую  реалистическую  прозу.  Доказывая  эту мысль,он писал в одной из своих рецензий:  "Поэзия Ахматовой - сложный ли-
рический роман.  Мы можем проследить разработку образующих его повествовательных  линий,можем  говорить об его композиции,вплоть до соотношения отдельных персонажей. При переходе от одного сборника к другому мы испытыва-
ли  характерное чувство интереса к сюжету - к тому,как разовьется этот роман".
   О "романности"  лирики  Ахматовой  интересно  писал  и  Василий  Гиппиус(1918). Он видел разгадку успеха и влияния Ахматовой(а в поэзии уже появились ее подголоски) и вместе с тем объективное значение ее любовной  лирики  в  том,что  эта  лирика пришла на смену умершей или задремавшей в то время форме романа.  И действительно,  рядовой читатель может  недооценить звукового и ритмического богатства таких,например,строк:"и столетие мы лелеем еле слышный шорох шагов",- но он не может не  плениться  своеобразием этих повестей - миниатюр,  где в немногих строках рассказана драма.  Такие миниатюры - рассказ о сероглазой девочке и убитом короле и рассказ о  прощании  у ворот(стихотворение "Сжала руки под темной вуалью..."),напечатаный в первый же год литературной известности Ахматовой.
   Потребность в романе - потребность,очевидно,насущная.  Роман стал необходимым элементом жизни,как лучший  сок,извлекаемый,говоря словами  Лермонтова,из  каждой  ее радости.  В нем увековечивались сердца с неприходящими
особенностями,и круговорот идей,  и неуловимый фон милого  быта.  Ясно,что  роман помогает жить.  Но роман в прежних формах, роман, как плавная и многоводная река,  стал встречаться все реже,стал сменяться  сначала  стремительными  ручейками("новелла"),а  там  и мгновенными "гейзерами".  Примеры можно найти,  пожалуй,у всех поэтов: так, особенно близок ахматовской современности  лермонтовский  "роман"  - "Ребенку",с его загадками,намеками и недомолвками. В этом роде искусства,в лирическом романеминиатюре, в поэзии  "гейзеров"  Анна Ахматова достигла большого мастерства.  Вот один из таких романов:
                   " Как велит простая учтивость, Подошел ко мне, улыбнул-
                    ся.  Полулаского, полулениво Поцелуем руки коснулся. И
                    загадочных  древних ликов На меня посмотрели очи.  Де-
                    сять лет замираний и криков.  Все мои бессонные ночи Я
                    вложила  в тихое слово И сказала его напрасно.  Отошел
                    ты. И стало снова На душе и пусто и ясно".
                                    Смятение.
Роман кончен.  Трагедия десяти лет рассказана в одном кратком событии, одном жесте,взгляде, слове.
   Нередко миниатюры Ахматовой были, в соответствии с ее излюбленной манерой,  принципиально не завершены и подходили не столько на маленький роман в его,  так сказать,  традиционной форме,  сколько на  случайно  вырванную страничку из романа или даже часть страницы, не имеющей ни начала, ни конца и заставляющей читателя додумывать то,  что происходило  между  героями
прежде.
                  " Хочешь знать, как все это было?- Три в столовой проби-
                    ло, И прощаясь, держась за перила, Она словно с трудом
                    говорила:  "Это все... Ах, нет, я забыла, Я люблю вас,
                    я вас любила Еще тогда!" "Да"."
                      Хочешь знать,  как  все  это было?

   Возможно, именно такие стихи наблюдательный Василий Гиппиус  и  называл "гейзерами", поскольку в подобных стихах - фрагментах чувство действительно как бы мгновенно вырывается наружу из некоего тяжкого  плена  молчания,
терпения, безнадежности и отчаяния  
   Стихотворение "Хочешь знать, как все это было?.." написано в 1910 году, то есть еще до того, как вышла первая ахматовская книжка "Вечер"(1912), одна из самых характерных черт поэтической манеры Ахматовой в нем уже  выразилась в очевидной и последовательной форме. Ахматова всегда предпочитала "фрагмент" связному,  последовательному и повествовательному  рассказу,
так  как  он  давал прекрасную возможность насытить стихотворение острым и интенсивным психологизмом;кроме того,  как ни странно,  фрагмент  придавал  изображаемому  своего рода документальность:  ведь перед нами и впрямь как бы не то отрывок из нечаянно подслушанного разговора, не то оброненная за-
писка, не предназначавшаяся для чужих глаз. Мы, таким образом, заглядываем
в чужую драму как бы ненароком, словно вопреки намерениям автора, не пред-
полагавшего нашей невольной нескромности.
   Нередко стихи Ахматовой походят на беглую и как бы даже не  "обработан-
ную"запись в дневнике:
                   "  Он любил три вещи на свете:
                     За вечерней  пенье,  белых  павлинов  И стертые карты
                     Америки.  Не любил, когда плачут дети, Не любил чая с
                     малиной И женской истерики.
                     ...А я была его женой".
                                      Он любил...

  Иногда такие любовные "дневниковые" записи были более распространенными, включали в себя не двух,  как обычно, а трех или даже четырех лиц, а также какие-то черты интерьера или пейзажа, но внутренняя фрагментарность, похожесть на "романную страницу" неизменно сохранялась и в таких миниатюрах:
                   " Там  тень моя осталась и тоскует,  Все в той же синей
                    комнате живет,  Гостей из города за полночь ждет И об-
                    разок эмалевый целует.  И в доме не совсем благополуч-
                    но: Огонь зажгут, а все-таки темно... Не оттого ль хо-
                    зяйке  новой  скучно,  Не оттого ль хозяин пьет вино И
                    слышит,  как за тонкою стеною Пришедший гость беседует
                    со мною".
                         Там тень моя осталась и тоскует...
    В этом стихотворении чувствуется скорее обрывок внутреннего  монолога, та текучесть и непреднамеренность душевной жизни, которую так любил в своей психологической прозе Толстой.
   Особенно интересны стихи о любви,  где Ахматова - что,  кстати, редко у нее - переходит к "третьему лицу",  то есть, казалось бы, использует чисто повествовательный жанр, предполагающий и последовательность, и даже описательность, но и в таких стихах она все же предпочитает лирическую фрагментарность,  размытость и недоговоренность. Вот одно из таких стихотворений, написанное от лица мужчины:
                   " Подошла.  Я волненья не выдал, Равнодушно глядя в ок-
                     но. Села словно фарфоровый идол, В позе, выбранной ею
                     давно.  Быть веселой - привычное  дело,  Быть  внима-
                     тельной - это трудней... Или томная лень одолела После
                     мартовских пряных ночей? Утомительный гул разговоров,
                     Желтой  люстры безжизненный зной И мельканье искусных
                     проборов  Над  приподнятой  легкой  рукой.  Улыбнулся
                     опять  собеседник  И с надеждой глядит на нее...  Мой
                     счастливый богатый  наследник,  Ты  прочти  завещанье
                     мое".
                             Подошла. Я волненья не выдал...