ПУШКИН И АХМАТОВА.

   Говоря о любовной лирике Ахматовой,  нельзя не сказать несколько слов о чувствах самой поэтессы, о ее кумирах, о предметах ее восхищения.
   И одним  из неоскудневающим источником творческой радости и вдохновения для Ахматовой был Пушкин. Она пронесла эту любовь через всю свою жизнь, не побоявшись даже темных дебрей литературоведения,  куда входила не однажды, чтобы прибавить к биографии любимого поэта несколько  новых  штрихов.  (А. Ахматовой принадлежат статьи: "Последняя сказка Пушкина (о "Золотом петушке")",  "Адольф" Бенжамена Констана в творчестве  Пушкина",  "О  "Каменном госте"  Пушкина",  а  также  работы:  "Гибель Пушкина",  "Пушкин и Невское взморье", "Пушкин в 1828 году" и др.)
   В "Вечере" Пушкину посвящено стихотворение из двух строф,  очень четких по рисунку и трепетно-нежных по интонации.
   Любовь к Пушкину усугублялась еще и тем,  что по стечению обстоятельств Анна Ахматова - царскоселка,  ее отроческие,  гимназические годы прошли  в Царском Селе, теперешнем Пушкине, где и сейчас каждый невольно ощущает ненисчезающий пушкинский дух, словно навсегда поселившийся на этой вечно священной  земле русской Поэзии.  Те же Лицей и небо и так же грустит девушка над разбитым кувшином, шелестит парк, мерцают пруды и, по-видимому, так же (или - иначе?) является Муза бесчисленным паломничающим поэтам...
   Для Ахматовой Муза всегда - "смуглая".  Словно она возникла перед ней в "садах Лицея" сразу в отроческом облике Пушкина, курчавого лицеиста - подростка,  не однажды мелькавшего в "священном сумраке" Екатерининского парка,  - он был тогда ее ровесник, ее божественный товарищ, и она чуть ли не искала с ним встреч.  Во всяком случае ее стихи, посвященные Царскому Селу и Пушкину,  проникнуты той особенной краской чувства,  которую лучше всего назвать влюбленностью, - не той, однако, несколько отвлеченной, хотя и экзальтированной  влюбленностью,  что  в почтительном отдалении сопровождает  посмертную славу знаменитостей, а очень живой, непосредственной, в которой  бывают и страх,  и досада,  и обида, и даже ревность... Да, даже ревность! Например, к той красавице с кувшином, которою он любовался, воспел и навек прославил...  и которая теперь так весело грустит,  эта нарядно обнаженная притворщица, эта счастливица, поселившаяся в бессмертном пушкинском стихе!
 " Урну  с  водой  уронив,  об утес ее дева разбила.  Дева печально сидит,
      праздный держа черепок.
   Чудо! Не  сякнет  вода,  изливаясь из урны разбитой;  Дева,  над вечной
      струей, вечно печальна сидит".
  Ахматова с женской пристрастностью вглядывается и в знаменитое изваяние,  пленившее когда-то поэта,  и в пушкинский стих. Ее собственное стихотворение,  озаглавленное (не без тайного укола!), как и у Пушкина, "Царскосельская статуя", дышит чувством уязвленности и досады:
                   " И  как  могла я ей простить Восторг твоей хвалы влюб-
                     ленной...  Смотри,  ей весело грустить, Такой нарядно
                     обнаженной".

   Надо сказать,  что  небольшое ахматовское стихотворение безусловно одно из лучших в уже необозримой сейчас поэтической  пушкиниане, насчитывающей, по-видимому, многие сотни взволнованных обращений к великому гению русской
литературы. Но Ахматова обратилась к нему так, как только она одна и могла обратиться, - как влюбленная женщина, вдруг ощутившая мгновенный укол нежданной ревности.  В сущности,  она не без мстительности доказывает Пушкину своим стихотворением,  что он ошибся, увидев в этой ослепительной стройной красавице с обнаженными плечами некую вечно печальную деву.  Вечная грусть
ее давно прошла,  и вот уже около столетия она втайне радуется и веселится своей поистине редкостной,  избраннической, завидной и безмерно счастливой женской судьбе, дарованной ей пушкинским словом и именем...
   Как бы то ни было,  но любовь к Пушкину, а вместе с ним и к другим многообразным  и  с  годами  все расширявшимся культурным традициям в большой  степени определяла для Ахматовой реалистический путь развития.  В этом отношении она была и осталась традиционалисткой. В обстановке бурного развития различных послесимволистских течений и групп, отмеченных теми или ины-
ми явлениями буржуазного модернизма,  поэзия Ахматовой 10-х годов могла бы даже выглядеть архаичной,  если бы ее любовная лирика,  казалось бы, такая интимная  и узкая,  предназначенная ЕЙ и ЕМУ,  не приобрела в лучших своих образцах того общезначимого звучания,  какое свойственно только  истинному искусству.